сатина, сверкающую почти как золото. Её глаза выглядели совсем другими без толстого
карандаша для подведения глаз. Ресницы были нарисованы тёмной тушью. Она смотрела на
меня с ленивой улыбкой на тёмно-красных накрашенных губах.
Я опустила портрет и недружелюбно посмотрела на Макса.
— Что... что это? Она больна или у неё больное чувство юмора?
— Мира отрастила волосы и покрасила в рыжий цвет вместо чёрного. По моим
сведениям — так делают многие люди.
Макс рассматривал меня. Мне показалось, немного прохладно. Он ещё не простил мне
218 параграф.
— Но, Макс! Посмотри туда!
— С волосами так уже давно. Волосы не растут в одночасье. Мира сразу же перестала
красить их в чёрный, когда всё случилось с Розмари. Потом она отрастила их, красный
появился позднее.
— Но всё же, ты посмотри, что...
—... что она выглядит как Розмари. Да. Я видел, но только на этом портрете. Вероятно,
также и золотое платье. Понятия не имею, что это значит. Почему ты так сильно выходишь
из себя?
Я не знала точно. В конце концов, мы все должны были как-то справиться с вопросом
Розмари. Харриет ушла в секту. Мира передела себя. Возможно, её способ был даже честнее,
чем мой. Я передёрнула плечами и избегала взгляда Макса. Тёмное вино сверкало в высоком
стакане, у него был цвет губной помады Миры. Я больше не могла его пить, оно делало меня
глупой. И забывчивой.
Мать Миры и Макса, госпожа Омштедт была пьяницей. Когда её дети приходили из
школы и звонили в дверь, они могли приблизительно определить, насколько она была
пьяной по времени, которое это продолжалось, до тех пока мать не открывала им дверь. "Чем
дольше, тем сильнее", — объясняла нам Мира не выразительным голосом. Таким образом,
Мира проводила дома как можно меньше времени. Она носила свои чёрные вещи, которые
её родители находили ужасными. В день устного экзамена на аттестат зрелости Мира
переехала к одной подруге, и потом в Берлин. У Макса дело обстояло по-другому. Потому
что Мире было так трудно, он должен был любить. Макс убирал подальше пустые бутылки,
укладывал свою мать с дивана на кровать, если ей не удавалось это сделать самой.
Господин Омштедт редко бывал дома, он строил мосты и водоподъёмные плотины, и
находился большей частью в Турции, в Греции или в Испании. Госпожа Омштедт была там с
ним раньше, они жили более трёх лет в Стамбуле. Госпожа Омштедт любила турецкие
базары, праздники и известия о проведении мероприятий других немецких женщин, климат,
прекрасный большой дом. Когда она была беременной Максом, они решили снова вернуться.
В конце концов, они не планировали, что эмигрируют, кроме того, дети должны были расти
в Германии. Но было то, чего они не знали — намного проще уйти, чем вернуться.
Господин Омштедт работал и должен был путешествовать дальше, но Хайде Омштедт
осталась здесь, в Боотсхавене. Они не переехали в город из-за детей. Она жалела об
отсутствии общины немок, оставленных за границей. Тем не менее, здесь все жили в своих
домах, никто не проявлял любопытства по поводу них. Своё безразличие к местным она
называла деликатностью и была этим горда. А свою неучтивость называла откровенностью,
прямолинейностью или честностью, и также была этим горда. Госпожу Омштедт
расценивали как возбуждённую, утомительную, эксцентричную и поверхностную. Она
говорила такие вещи как "ах, я плюю на людей здесь, плюю на них, как на мягкую косточку
в шершавой кожуре". Всё же, это был только предлог, который она находила, чтобы быть
наглой и безмятежной. Госпожа Омштедт очень скоро стала одинокой, и плюнула на это.
Особенно хорошо она могла об этом свистеть, когда выпивала, тогда она свистела так гадко
и радостно, как птичка.
Господин Омштедт был разочарован. И беспомощен. И прежде всего, его тут не было.
Днём, когда Макс пришёл из школы, и нашёл мать лежащей на террасе в пижаме при
минус семи градусах, её увезли в больницу на машине "скорой помощи" с мигалками. Она не
замёрзла от холода, но легла в больницу и прошла четырёх недельное лечение от
алкогольной зависимости. Максу тогда было шестнадцать, Мира была уже в Берлине.
Каменная стена в то время ещё там стояла и дорога в Берлин предполагалась долгой.
Госпожа Омштедт справилась с этим. Она начала много работать для церкви, не
потому что неожиданно нашла Иисуса Христа, но потому что труд в церковной общине
напомнил ей о тесной связи немцев в Стамбуле. Женщина организовывала проведение
мероприятий, загородные прогулки, доклады, проводы на пенсию, турпоходы и посещала
женщин в округе. Она пыталась не так много времени проводить дома в одиночестве.
В настоящее время в этом доме жил только Макс и приходил на кладбище, чтобы пить.
И у него также больше не было женщины. В сущности, он должен был выглядеть
сломанным. Я подумала об этом и отыскивала на его лице эти следы. Макс наблюдал за
мной и прищуривался.
— И? — спросил он. — Что, нашла?
Мне стало стыдно.
— Почему? Что ты имеешь ввиду?
— Ну, я же вижу, что ты сейчас ловишь меня на слове, ищешь улики, чтобы обличить
меня как соучастника.
Теперь я сильно покраснела. Я могла это почувствовать.
— Ты сумасшедший.
— Итак, я бы так сделал на твоём месте.
