Смещаясь в сторону, я дотягиваюсь до ее крыла и прижимаю его к земле. Хелоди вскрикивает, отчего чувство вины сжимает мое сердце. Крылья всегда более чувствительны. Так что то, как я сейчас раздавливаю ее крыло, вонзаясь когтями в песчаный пол, должно быть, мучительно. Она царапает когтями мой бок, оставляя на моей шкуре глубокие, болезненные порезы. Заменив передние лапы на ее крыле задними, я делаю выпад к ее туловищу. Мои когти касаются ее груди в поисках наполненного яростью сердца. Как только одна из моих лап оказывается на пульсирующем органе, я прижимаю другую к шее Хелоди, удерживая ее щелкающий клюв подальше от моего лица.
– Сдавайся, – повторяю я и вонзаю когти в ее грудь, чувствуя, как по моей лапе стекает кровь.
Она замирает всего на мгновение, и я чувствую привкус страха, смешанный с запахом ее крови. В следующий миг Хелоди возобновляет борьбу. Она царапает меня, бьет, пинает. Но все бесполезно. Учитывая то, что я все еще раздавливаю ее бедные крылья, грифон не может вырваться. Не тогда, когда я погружаю все глубже лапу, сжимающую ее сердце.
– Сдавайся, или мне придется тебя убить, – в отчаянии повторяю я. – А я не хочу этого делать. Я не шутил, когда сказал, что уважаю тебя.
– Я не сдамся. Я обязана отстаивать собственную честь.
Она снова пытается вырваться из моей хватки, но мои когти так крепко сжимают ее сердце, что Хелоди мало что может сделать, чтобы не вынудить меня вырвать этот живой барабан, хочу я того или нет.
– У тебя есть дети, Хелоди, – произношу я с рычанием. – Разве не из-за них ты бросила вызов Мертису? Потому что он пытался съесть твою дочь? Кто защитит ее после твоей смерти?
– Ты не убьешь меня.
Она щелкает зубами по лапе, удерживающей ее шею, и умудряется освободиться. Но другая моя лапа все еще сдавливает ее сердце. Я слегка сжимаю ее, и Хелоди издает шипящий вздох.
Я снова кладу лапу на шею грифона.
– Нет никакой чести в том, чтобы оставить собственных детей. Не тогда, когда у тебя есть выбор.
Ее кровь продолжает литься на мои когти, в то время как моя собственная вытекает из ран, которые она продолжает наносить.
Страх наполняет мое сердце и переворачивает желудок. Согласившись сразиться с Хелоди, я с самого начала был намерен заставить ее сдаться. И все же я знал, что все может сложиться иначе. Эта мысль вызывает у меня отвращение, на моих глазах наворачиваются слезы.
Но сейчас выбор стоит между ее жизнью и моей. Судьба Хелоди, как и судьба Астрид, предрешена. Если Астрид невиновна… Мысль об этой девушке отдается ароматом горьких лимонов. Страх. Такой сильный, что почти перекрывает запах крови, наполняющей мой нос.
Мой взгляд устремляется к арке, из которой я вышел, когда начался поединок. Темный проем закрыт решеткой, но за ней я вижу, как Астрид, обхватив пальцами скрещенные прутья, наблюдает за мной. Она ждет, чтобы увидеть, выиграю я, увенчается ли успехом ее смелый план. Все зависит от моих дальнейших действий.
Ради Всесущей, я нужен ей.
Я перевожу взгляд на Хелоди и тут же получаю широкий порез от уха до шеи. Еще раз сжав сердце грифона, я говорю:
– Нет ничего благородного в убийстве чьей-то матери. Если этого можно избежать. – Мой голос дрожит, когда я вонзаю свои когти крепче, глубже. – Я не хочу лишать твоих детей матери, Хелоди, но я сделаю то, что должен. Так что знай – если выберешь гордость вместо возможности выжить, мы оба останемся без чести.
Я сильнее сжимаю ее сердце и начинаю вынимать его из груди. Одним мощным рывком я вытащу его из-под ребер…
Хелоди замирает подо мной. После чего она медленно вытаскивает свои когти из моей шкуры. Ее запах вспыхивает от стыда. От горя. От смирения. Дрожащим голосом она говорит:
– Я сдаюсь.
Я так крепко сжимаю прутья решетки, что пальцы немеют. Я бы все отдала, чтобы быть сейчас на трибунах, сидеть в одной из заветных лож, откуда лучше видно происходящее. В самом центре Торбен и Хелоди представляют собой клубок окровавленных конечностей, сражающийся в одном положении, кажется, вот уже целую вечность. На них так много запекшейся и все еще струящейся крови, что я не могу сказать, где начинается одна рана и заканчивается другая.
Затем они оба замирают. Я задерживаю дыхание. Звук моего бешено колотящегося сердца наполняет уши, заставляя все мое тело дрожать.
Торбен отталкивается от грифона. С передней лапы, которую он вытаскивает из груди Хелоди, стекают кровавые реки. Широко открытыми глазами я ищу любой признак того, что Охотник вырвал сердце грифона. То, как он провел лапой по ее покрытой перьями груди и вонзил когти так глубоко… то же самое, что он пытался сделать со мной, когда мы впервые встретились. Было страшно наблюдать за происходящим, потому что оно только заставило меня осознать, как легко этот мужчина мог оборвать мою жизнь. Как быстро он мог вырвать мое сердце.
Но теперь, когда я смотрю на окровавленную лапу медведя, то не вижу никаких признаков жизненно важного органа грифона. После нескольких напряженных секунд Торбен отступает от Хелоди, и она, морщась и прижимая к боку смятое крыло, начинает выпрямляться.
