А я тем временем смогла обнаружить Иванова. Он сидел в углу, спиной к публике, в компании поллитровки и двух кружек пива. Одна кружка была пуста, бутылка тоже наполовину оприходована. На шум он даже не повернулся. Мы подошли, я устроилась рядом на свободный стул, Лукьянов замер возле стены, сложив руки на груди. Иванов поднял на него взгляд и покачал головой.
– Оставьте меня в покое. Горе у меня, ясно?
– У нас тоже, – заверила я. – Большое. Зовется – маньяк. Не люблю я маньяков. Он их вообще терпеть не может, – кивнула я на Лукьянова.
– Не понимаю, чего ты болтаешь.
– Ничего страшного. Я сама не всегда понимаю. Главное другое, главное, чтобы ты сообразил: пока ты мне кое-что не расскажешь, водку не допьешь. Выдохнется водка, благо бутылка открытая. Ну так что, поговорим и разбежимся, или хочешь, чтоб я тебе душу мотала?
– Я милицию позову. Нет такого закона, чтоб человека…
– Я сама милиция. И закон. А у него вообще звезда шерифа. Хочешь, покажет?
– У меня, между прочим, жена погибла. Могу я…
– Вот о жене мы бы и хотели поговорить.
– Так ведь говорили уже, – скривился он.
– Ага. Ты про записную книжку рассказывал, про охи, ахи и вздохи, а что, кроме охов и ахов, там было?
Он вроде бы удивился, молча уставился на меня, но выражение его глаз быстро менялось.
– Ты почему записную книжку сжег? – перешла я на ласковый шепот.
– А чего ж мне эту дрянь хранить? Перечитывать на ночь? – разозлился Сергей.
Я кивнула, вроде бы соглашаясь, и опять спросила:
– А может, ты просто не хотел, чтобы следователь узнал некоторые обстоятельства ее жизни? Не про любовника, нет. Про ту давнюю историю. И даже убийцу ее простил?
Он вновь замер, потом подался вперед, навалился грудью на стол, торопливо налил водки в стакан, выпил, передернул плечами и закрыл глаза.
– Каково мне было узнать… – сказал он тихо. – Я ведь любил ее, ей-богу, любил. Может, как-то не так, но я старался, а она… Кому верить после этого, как жить?
– О жизни потом, – перебила я. – Сейчас по делу. Что ты узнал из записной книжки? Начнешь отнекиваться…
– Да не пугай… – Он тяжело поднялся, кивнул: – Пошли на воздух. Здесь дышать нечем.
Мы с Лукьяновым переглянулись. Он все время держался рядом с Сергеем, было ясно: сбежать не даст.
Вышли на улицу. После душного помещения здесь показалось холодно, я зябко поежилась. Сергей направился во двор, сел на скамейку неподалеку от детской площадки. Я села рядом, Лукьянов привалился к дереву.
– Как узнали? – вдруг спросил Сергей. – Впрочем, понятно… не зря, значит, вам деньги платят. Тяжело мне говорить… – вышло у него жалко. И взгляд стал затравленным. – Вы лучше спрашивайте, я отвечу.
– Двенадцать лет назад в городе было совершено убийство. Девочку четырнадцати лет сначала пытали, а потом сожгли.
Он зажмурился, точно увидел все это наяву.
– Она убила, – сказал он поспешно, точно черти гнались за ним и уже сидели на закорках.
– Кто “она”?
– Ленка с подругами. И парнем этим. Вчетвером.
– Что конкретно было в дневнике?
– Да не дневник это вовсе. Так, записывала иногда всякую всячину. Испугалась она очень, а поделиться не с кем. Разве ж таким поделишься? Я Ленку двенадцать лет знаю, как раз и познакомились в тот день, когда девчушку эту хоронили. Как она ревела, взахлеб. Я-то думал, от жалости, оказалось, от страха. Весь город в шоке был – такое сотворить. А мы на танцах встретились. Я ее провожать пошел, конечно, заговорили об убийстве этом, тогда только о нем и разговоров было. А она съежилась вся, как мне, говорит, девочку жалко, бедная она бедная, и сама вся трясется. Я в нее и влюбился, потому что добрая. Если человек чужую беду, как свою, чувствует, такой человек… не продаст, правда?
– Не знаю, – неожиданно ответил Лукьянов.
– Чего ты не знаешь? – разозлилась я.
– На вопрос ответил. Он спросил, я ответил. По мне, так любой продаст, если выгоду усмотрит.
– Это все ваши ментовские штуки, – нахмурился Сергей. – Привыкли с отребьем возиться. А по мне… В общем, я ее любил, и я ей верил. А она меня обманывала, наверняка еще и смеялась, что такой дурак.
– Может, не смеялась. Может, боялась, что узнаешь да из дома погонишь.
– Это вряд ли. Хотя боялась она здорово. Не меня, конечно, а того, что история та наружу выйдет. Подруга ей письмо прислала. Письма не видел, только конверт. Обратный адрес запомнил и фамилию. Удивился, что из Красноярска письмо. Далековато… Откуда у Ленки там подруга? Спросил про письмо, а она разозлилась ни с того ни с сего. Чего пристал, не твое, мол, дело, школьная подруга. Не мое, так не мое. А когда по телику об убийстве сказали, ну и фамилию тоже, я и вспомнил. Как твою подругу, говорю, зовут? Она телик выключила и белая стала, как полотно. Молчи, говорит, молчи об этом письме. Тут я испугался. Чувствовал, что-то страшное… расспрашивать стал. Она только злилась. Дерганая, нервная. А потом… потом, когда убили Ленку и я записную книжку нашел, понял…
– Что конкретно было в записной книжке? – вновь спросила я.
– Конкретно? Да всякие мысли… Испугалась она очень.
– Чего испугалась?
– Того, что узнают. Ведь эта Вероника сюда ехала… Понятно, что…
