Я не был исключением. Не хотелось выглядеть трусом или слабаком, преодолел отвращение и полез между канатами. Запретил себе думать о том, как бокс согласуется или скорее не согласуется с любовью к ближнему. На удивление, успехи не заставили себя долго ждать. Тренер капрал Анкипанс сказал, что при хорошей работе из меня может выйти не только чемпион роты, но и чемпион полка. Научился предвидеть, куда целит противник, и ловко уходить от ударов. Довольно быстро выявился и мой козырь – быстрый и мощный апперкот, потом левый хук, и, по крайней мере, нокдаун обеспечен. И все же с каждым следующим боем во мне росла неприязнь к боксу. Видя окровавленные носы или рассеченные брови однополчан, никакого удовлетворения я не испытывал, напротив, с нетерпением ждал, когда прозвучит гонг и закончится это дурацкое состязание. Казалось, что с каждым выигранным боем я теряю какую-то часть себя. Мышцы быстро прирастали, с каждым днем я становился увертливей и сноровистей, но – что меня особенно бесило – и таким, что ли, жестким, бесчувственным, тупым. Все настойчивее в голове звучали мысли Цыбиньша из рассказа Порукса[7]: «Зачем бить товарища по голове, пока его глаз не посинеет или пока кровь из носа не пойдет?»
Хотелось уже покончить с этим, но всегда кому-то удавалось уговорить меня ну еще хоть разок защитить честь роты. Да разве так честь защищают? И вот однажды, не в силах отказать, я в конце концов так получил в лоб от чемпиона полка, что, говоря словами старшего лейтенанта Зиедса, ажчавкнуло. Все!
Продолжайте плющить носы – спортом я никогда не мог это назвать – без меня. Ничего себе, бои настоящих мужчин! Курам на смех.
Мне, однако, было не до смеха, после последнего боя замучила тошнота и головокружение. «Жизнь вне опасности, но сотрясение мозга ты все-таки получил,» – сказал врач и сослал меня на две недели в лазарет. Потом, как-то раз перед глазами вдруг появился маленький прямоугольник, светившийся всеми цветами радуги, потом закружилась голова, а еще через мгновение я провалился во тьму. Когда очнулся, доктор, наклонившись надо мной, в сомнении качал головой. Армии не нужны такие, кто падает в обморок, решила врачебная комиссия. Признали негодным к военной службе. Вручили бумагу с печатью и отпустили домой. К счастью, за пределами казармы в обморок уже не падал. На гражданке воздух все же куда как здоровее.
Слухи о репатриации немцев на родину, смущая умы, ходят уже довольно долго, и вот настает день, когда из сплошного тумана выступают четкие контуры и новости, которые еще недавно считались безответственной болтовней или пустыми выдумками, обретают официальную форму и содержание. Многие воспринимают предложение фюрера вернуться в Рейх с удовлетворением – как заботу о соотечественниках, как протянутую в сложный исторический момент руку помощи, как призыв стать едиными в объятиях Великой Германии, а не оставаться рассеянными по всему миру. Разумеется, немало тех, кто в сомнениях покусывает губы и мучается с принятием решения. Что выбрать – могучую отчизну, где многие никогда и не бывали, или родину, где поколения предков жили веками?
Возможность репатриации навела в нашем доме что-то вроде паники. Самое поразительное, что у мамы вдруг обнаружились взгляды и мысли насчет международной политики. Она ведет себя так, как, по-моему, должен вести себя Вольфганг, зато отчим держится как латышский крестьянин, которого силком хотят выгнать с возделанных им полей.
– Никуда я не собираюсь ехать, – Вольф стоит, обеими руками вцепившись в дверные косяки. И выглядит смешно.
– Дорогой, пожалуйста, пораскинь мозгами. Это не воскресная прогулка. Если так серьезно зовут обратно, тому есть причина. Откуда мы знаем, что еще нас ждет здесь. Придут русские и перестреляют всех немцев. Со всеми женами, – в уголках маминых глаз появляются слезы.
– Мария, ну что ты. С чего вдруг – сразу перестреляют? За что?
– Не знаю, но мне страшно.
– Германия ведь с Россией договор заключила… – я пытаюсь говорить, сам не понимая что.
Мама и отчим пристально смотрят на меня. Мама с сочувствием, Вольф слегка исподлобья.
– Что вы так уставились? – под их взглядами чувствую себя идиотом.
– Ой, сынок… – мама вздыхает.
– Да у меня нет никакого желания говорить на эту тему. У меня здесь дом, работа. И вообще – вся жизнь. Как ты сможешь оставить эти дубы, которые еще твой дед сажал? Смотри, какие вымахали, кронами сплелись… а как птицы поют по утрам летом…
Знаю, что на Вольфганга порой находит поэтический настрой, но, услышав такой мощный сентиментальный пассаж, я смотрю на него, просто вытаращив глаза.
– Майн Готт, Вольфи! Когда моему отцу вдруг приказали перебраться из Лиелвирцавской школы в Алуксне, он сказал: «Когда ты, человек, всем сердцем и душой прикипел к какому-то месту, вещам и людям, судьба тебя обязательно вырвет из безмятежной жизни и зашвырнет далеко-далеко, чтобы ты мхом не зарос».
