Маме такая двусмысленность не понравилась, и она сделала свой вывод: муж подался в стрелки, потому что воевать легче, чем содержать семью, а потом нашел себе русскую бабу и, не желая возвращаться домой, начал морочить голову фальшивыми известиями о своей смерти. Мама не стеснялась во весь голос излагать свою версию, и ее нимало не смущало, что у меня, совсем мальчишки, сердце болело от таких речей про моего отца. У других парней павшие на войне отцы почитались за героев, так пусть и мой таким будет. Когда пошел в школу, одноклассникам сказал, что мой отец, в отличие от других, еще больший герой, поскольку на войне погиб два раза. В ответ я услышал хохот. В тот раз от унижения на глаза навернулись слезы, но с годами все утихло. Кто умер – тот умер, что тут скажешь.
Моя мама – очень красивая женщина. Если судить по взглядам мужчин, что засматриваются на нее, привлекательности не утратила и по сей день. В юности, конечно, она была еще красивее, но так бывает со всеми матерями.
Сколько помню, после того, как отец пропал, мама не кинулась на поиски другого мужа. Она молча занималась книгами в библиотеке, пока однажды в библиотеку не заглянул немец по фамилии Венгер. Точнее говоря, балтийский немец. С корнями в Латвии, но без родных. Каждый второй день приходил за чтивом. Как человек может так быстро читать? Мама не удивлялась, она поняла. Предложения руки и сердца долго ждать не пришлось, несколько приглашений в кино, в оперу и на выставки картин, и… Господин Венгер оказался культурным, обходительным, и мама, долго не раздумывая, вышла замуж во второй раз. Да и какая радость – вдовствовать. Порою, наблюдая, как мама и Вольфганг заботятся друг о друге, я чувствовал почти что зависть. Ведь мои-то собственные отношения с юными дамами всегда заканчивались полным провалом.
Поначалу плотный немец мне не понравился, я ершился, однако, то ли я повзрослел, то ли немец стал добрее, но постепенно мы, считай, подружились. Умный мужик, за словом в карман не лезет. Он картограф. Вольфганг, или Вольфик, Вольфичек, как ласково его называет мама, или Вольф, как зову его я, помог восстановить дом, построенный еще маминым дедом, где мы живем и сегодня. Небольшой, но довольно красивый особнячок находится между улицей Ирбенес и пансионатом на улице Гимнастикас. Когда я окончил среднюю школу, мне позволили разместиться в мансарде. Вроде мы все под одной крышей, и все-таки есть, куда спрятаться. По-моему, очень удобно.
Вечером, смыв пот и пыль, спускаюсь ужинать вместе с мамой и Вольфом. У нас устоявшийся порядок: моя обязанность помочь Вольфгангу колоть и складывать дрова, накачать и принести воды, вскопать огород, если очень просят, по субботам выкрутить белье, потому что у меня руки посильнее. Хожу в лавку за продуктами, когда попросят, еще помогаю по дому и даю маме 50 латов в месяц, чтобы без угрызений совести мог садиться за стол завтракать и ужинать. Короче, живу хорошо, не жалуюсь. Я слегка припозднился, Вольф уже встал из-за стола и пошел в комнату слушать радио. Мама ставит передо мной глубокую тарелку и достает из духовки супницу.
– Коля думает, что все это добром не кончится, – начинаю без лишних слов, но мама меня не понимает.
– Почему? Вы же всегда управлялись. Что-то не так?
– Нет, с работой полный порядок. Его беспокоит Европа. Польша, немцы, русские… англичане… думает, как бы эта заваруханас не коснулась.
– Понятия не имею. И… – тяжелый вздох вырывается у нее. – Не хочется даже вникать в это. Пусть Коля поговорит с Вольфгангом.
Поужинав, направляюсь в комнату к отчиму. Он слушает передачу из Рейха, кажется, фюрер опять орет как резаный.
– Почему он всегда так кричит? – спрашиваю.
– Чтобы самый глухой немец смог расслышать голос правды, – усмехается Вольфганг, а потом добавляет. – Очевидно, такой рев действует на толпу. Геббельс не дурак.
– У тебя наверняка теперь будет много работы?
– С чего ты взял? А, новые границы наносить… хм-м…
– Коля волнуется, как бы и мы не попали в переплет. Как ты думаешь?
– Что скажешь… – Вольф встает и выключает радио. – Шайзе!
– Но ведь объявлен нейтралитет, и Германия обещает его соблюдать, – как утопающий, в отчаянии хватаюсь за воздух.
– Латвия выполнит обещание, в это я верю.
– Только Латвия?
– Ну… эстонцы и литовцы, скорее всего, тоже, но не мы же в этом оркестре решаем, какую музыку будут играть дальше.
– А большие? Русские, немцы?
Вольфганг ничего не отвечает, только тихо вздыхает и сокрушенно качает головой из стороны в сторону. Что они все так тяжело вздыхают – Коля, мама, Вольф?
– Ясно.
Больше вопросов у меня нет.
