Я до последнего надеюсь, что с моим загранпаспортом что-нибудь не так, или что я забыла про какой-то невыплаченный до конца кредит, и меня не выпустят из страны. Но милая девушка на пограничном контроле ставит печать, и я на негнущихся ногах прохожу в зону
– Предлагаю пойти лечить твою аэрофобию, – чуть ли не подхватывает меня на руки Мишка, когда я, спотыкаясь и шатаясь, бреду среди возбуждённой толпы путешественников.
– Делай, что хочешь, – шепчу я ему бесцветным голосом, буквально ощущая, как кровь отхлынула от моего лица и губ, и мне кажется, что люди начинают смотреть на меня с подозрением.
Вот она, наша спасительная остановка – ресторан «Жареная кура», где у входа стоит улыбающийся и бодрый Фёдор Ст
– По три шота Бехеровки, пожалуйста, – диктует мой друг подбежавшей к нам официантке, и через пять минут я уже опрокидываю себе в рот первую рюмку. Со сладкой смесью волшебных трав и специй.
– Между первой и второй, – командует Миша, и я глотаю вторую порцию. – Ну как? – интересуется он, и я мотаю головой в ответ:
– Пока ещё никак.
– Давай третью, – и я выпиваю и эту порцию.
До начала посадки ещё двадцать минут, но мир вокруг волшебным образом преобразился: мой страх куда-то ушёл, или просто растворился в Бехеровке, одной милой маленькой бутылочке просекко и красного бургундского. Я уже с улыбкой смотрю на длинную выстроившуюся к воздушным воротам очереди, а Миша мягко, но твёрдо поддерживает меня за талию, пока в моём рюкзачке позвякивает ещё целая груда стеклянных малышек с лекарством: моё секретное оружие на случай ядерного апокалипсиса, нападения террористов или грозового шторма. Я сажусь у окна, и Миша заботливо, словно младенцу, незаметно откупоривает мне ещё одну бутылочку, и я её выпиваю одним залпом перед тем, как провалиться в блаженно-розовое беспамятство ещё до взлёта.
– Вставай, Яна, – тормошит меня кто-то, и я не сразу соображаю, где я вообще нахожусь. Голова раскалывается, а во рту стоит отвратительный кислый вкус прокисшего пива.
– Пить, – только и могу выговорить я, и мой друг заботливо вставляет в мои трясущиеся руки бутылку с водой.
– За руль сяду я, – не терпящим возражений тоном заявляет Миша, как будто я собиралась с ним спорить.
Мы выходим на улицу в аэропорту Николы Теслы, к парковке, и я вдруг отчётливо чувствую запах степи, камыша и зелени после дождя. Запах Драгана. Аромат Сербии.
Мы едем по трассе мимо бескрайних зелёных холмов и полей, где уже вовсю зеленеют виноградники, а в деревнях толпятся домики с черепичными красными крышами. И я вижу, как алой драконьей кровью в изумрудной зелени разбрызганы маки. Булки.
Мне надо сделать передышку, глоток воздуха, остановку. Но я чувствую, что потом у меня вообще может не остаться сил ни на что.
– Зато ты хотя бы обновила свой загранпаспорт, – словно прочитав мои мысли, успокаивает меня Миша, хотя это последнее, что я собиралась сделать в своей жизни.
Мы приезжаем в Нови-Сад – милый маленький город на берегу Дуная, откуда как раз родом мой Павич. Мой Миша – настоящий Эркюль Пуаро, особенно с этими своими щеголеватыми хипстерскими усиками. Провёл целое расследование и узнал адреса, пароли и явки. Цены ему нет. И теперь мне предстоит явиться к Драгану как снег на голову. Чего не должна делать ни одна девушка в мире: это каждая знает с пелёнок. Женщина – это подарок, ангел, слетевший с небес, а не странный кирпич, упавший мужчине на голову в самый неподходящий момент. И вот теперь я боюсь больше всего на свете оказаться этим самым кирпичом. Чёрствой буханкой хлеба, которой можно убить насмерть. Мы заезжаем в отель, и я чувствую, как страх липким потом начинает покрывать моё тело масляной плёнкой.
Так, надо успокоиться, прогуляться по центру, в конце концов. Поспать. Поесть. Выпить. Хотя даже не знаю, влезет ли в меня алкоголь. Но заснуть я точно теперь не смогу.
– Встречаемся через час в холле, – сообщаю я Мише, и отправляюсь в свой номер, чтобы принять душ, переодеться и немного подумать.
Я смотрю из окна на пряничные разноцветные крыши, и понимаю, что Миша, конечно же, прав: даже если меня здесь никто не ждёт, я, по крайней мере, наконец-то сумела выбраться из своей скорлупы. Не разбившись при этом вдребезги. И ветер новой жизни наполняет мои лёгкие. Я надеваю красное шёлковое платье в горошек: тонкое и летящее, потому что в Сербии на улицах уже давно буйствует поздняя пьяная весна, с тяжёлой листвой и пряным цветением поздних кустарников. А кое-где я уже вижу крошечные зелёные завязи: ещё месяц, и вся страна покроется алыми рубиновыми ягодами спелой черешни, черными аметистами тутовника и лавровишни. И я даже не представляю, как я смогу вернуться в унылую сырость московского промозглого мая. Одна.
Надев удобные кроссовки и повязав на шею тонкий воздушный шарф, я выхожу к Михаилу, который уже весьма увлечённо разговаривает о чём-то с девушкой на ресепшн. И мы отправляемся в город. Маленький и уютный, где в узкие улочки втиснуты столики ресторанов и кафе, а на главной площади рядом с храмом прямо на крыше одного из домов стоит рыцарь в доспехах и смотрит на проплывающих под ним туристов и простых горожан. Мы останавливаемся у небольшого бара, чтобы выпить по бокалу, и я отправляюсь помыть руки. Я прохожу мимо двери, и не могу поверить своим глазам: прямо с небольшой афиши, приклеенной на стекло скотчем, на меня смотрит мой Драган! И даже не зная сербского, я могу точно сказать, что сегодня, двадцать девятого апреля, в двадцать два ноль-ноль состоится концерт «Драган Павич Оркестра» в пабе
– Миша! Ты посмотри, он сегодня будет выступать! – кричу я, как сумасшедшая, и чувствую, как моё сердце начинает наконец-то расти и наполняться жизнью, словно сейчас лопнет, как переспелый инжир.
– Отлично, успокойся, Яна, – строгим тоном школьного учителя успокаивает меня мой друг, чтобы привести в чувство. И это срабатывает. – Значит, всё идёт по плану, – философски замечает он. – Вселенная нас слышит. И помогает.
– Только я теперь не знаю, как пережить эти три часа до вечера, – говорю я.
– А ты не думай ни о чём. А просто пей, – пододвигает он мне бокал великолепного сербского
Тесный зал паба наполняется людьми, многие стоят и разговаривают на улице, курят, пьют вино и пиво, и топлёные, как молоко, весенние сумерки уже опустились на старинный австро-венгерский городок. Моё сердце колотится, как барабан, готовое прорвать мою туго натянутую кожу. Я вижу, как на сцену выходит он: по-прежнему возвышаясь над густой толпой. Говорит какие-от приветственные слова, резко ударяет по струнам, и бешеная разбитная музыка вырывается из тесного паба, отскакивая от старинных кирпичных стен и наполняя собой весь старый город. Я стою, не в состоянии сдвинуться с места, и Миша шепчет мне на ухо, как змей-искуситель:
– Ну что же, Яна, ты проделала такой долгий и трудный путь. Иди же к нему.
И я делаю первый шаг. Потом ещё один. А затем музыка подхватывает меня и тащит за собой в самую гущу, в толпу. Я иду на запах, на его голос, как весенняя шалая волчица, пока музыка вдруг не обрывается. Раздаются крики, аплодисменты, Драган благодарит всех в микрофон, и тут высокая стройная девушка подходит к нему, и мой серб обнимает её при всех. Всё. Моё сердце-инжир лопается, и мне кажется, моя кожа на груди лопается вместе с ним. Значит, всё-таки, кирпич, – проносится у меня в голове. Я стою, не в силах ни пошевелиться, ни отвести от них взгляда, как вдруг мой шеф замечает меня в толпе. И я срываюсь с места, убегаю прочь, потому что я не переживу, если он поцелует эту девушку в губы при всех.
Я мчусь по тёмным улицам, удаляясь от горящего огоньками центра и шума толпы, и мне кажется, что я кружу по какому-то бесконечному лабиринту, пока вдруг не слышу окрик позади себя:
– Яна! – топот шагов, и кто-то большой и сильный хватает меня, чтобы сгрести меня в тугой комок и прижать к себе. – Яна, то си ти? – и я чувствую, как его тёплые мягкие губы закрывают мои, целуют мои веки, скулы, подбородок, пока я не растворяюсь целиком в его нежных мягких поцелуях, пахнущих лавандовым печеньем, камышом и степью…
Солнце врывается в мансардное окно в спальне Драгана, а мы с ним ещё даже не сомкнули глаз за прошедшую ночь. Наши простыни, влажные от любви, смялись и сбились в комок, пока мой любимый серб снова и снова входит в меня, наполняя мой сосуд до краёв, а мои пересохшие от ночных ласк губы шепчут в ответ:
– Волим те…
– Обожавам те, – шепчет мне в ответ Драган, и я чувствую, как его мощный ствол словно прорастает внутрь меня, становясь всё выше и шире, пока я снова не крошусь мелкими бисквитными крошками в его умелых и сильных руках.
Мои ноги крепким обручем обхватили его стройные бёдра, которые мягкими толчками, как лодка, привязанная у берега, покачивают меня. Только я сейчас – берег, а Драган – лодка, своим острым носом бьющаяся о песок. И я прижимаю его к себе так сильно, как только могу. Я больше никуда не отпущу его.
Но вот волны становятся все выше и настойчивее, вода переливается за борт, и я захлёбываюсь в ней, а по моим щекам текут слёзы.
– Тихо. Све е у реду, – слизывает Драган солёные капли с моего лица, и накрывает меня полностью своим телом, навалившись всей его сладкой душной тяжестью, и я задыхаюсь под ним от счастья.
Спустя пять минут, я сижу уже на его животе, и мягкие ладони ласкают мой лобок, грудь, поглаживаю соски, пробираются за спину и обхватывают мои ягодицы, нежно сжимая их и отпуская, а пальцы пробираются в моё влажное тёплое нутро, и я уже чувствую, как снова начинаю наливаться молочным желанием. Слишком долго я этого ждала. И слишком силён был мой голод. Я ощущаю, как подо мной снова твердеет и становится стальным неутомимый поршень Драгана. Как оливковый пестик, выточенный мастером специально для моей ступки.
– Так значит, ты боишься летать? – спрашивает меня мой любимый, пока мы ещё в состоянии говорить.
– Мои родители погибли в авиакатастрофе, когда мне было десять лет. В дурацкой катастрофе. Которые случаются так редко, – тихо отвечаю я. – Одна в несколько лет. В миллион раз реже, чем автомобильные аварии. И меня вырастила бабушка. Зельда Гофман. С которой я и жила в Суздале до восемнадцати, пока не уехала учиться в Москву.
– Моя ядна девойка, – прижимает меня к себе Драган, и нежно гладит по волосам, пока я продолжаю шептать ему на ухо:
– И поэтому я безумно боялась самолётов. Я не могла с этим ничего поделать. Одна мысль об этом вызывала у меня паническую атаку. Но ещё больше я боялась потерять тебя.
– Твой бывший муж прави магарац. Настоящий козёл, – вдруг говорит он. – Я помню, как он смеялся над этим. А он ведь всё знал.
– Я и пыталась тебе это всё объяснить, – бормочу я, распластавшись на своём мужчине, и прижавшись к нему животом, грудью и щекой.
– Хочешь, я его победити? Убью?
– Нет, я хочу только тебя, – поднимаюсь я на руках, и целую Драгана в губы, в нос, веки. – Желим те, – и сильные руки легко приподнимают меня за ягодицы, и навинчивают сверху тёплой нежной мякотью на свою обтянутую шёлком дубинку.
– Ти си лепа, – бормочет мой прекрасный серб подо мною, пока его ладони расплющивают меня о плоский напрягшийся живот, и он входит в меня снова и снова, протыкая меня своим мощным колом почти до сердца, бешено бьющегося в такт нашим движениям.
На часах уже девять утра, когда я спускаюсь на первый этаж по деревянной лестнице, ведущей сразу же на кухню.
– Добро утро, како си? – вижу я вчерашнюю высокую сербку, которая обнималась с Драганом в пабе.
– Привет, Дара, хорошо. Как ты?
– Лепо. Мой брат тебя не сильно мучает? – спрашивает она, поглядывая на Драгана, обнимающего меня сзади.
– Разве это мучение, – возмущается Драган, целуя меня в шею, и прижимая к себе. – Я думаю, вам надо хорошенько покушать, – решает он. – Сейчас я вам приготовлю что-нибудь вкусное, – и он уже начинает греметь кастрюлями, доставать пакеты из холодильника и нарезать овощи.
Буквально десять минут, и перед нами с Дарой лежат на тарелках свёрнутые конвертиком папильотки из бумаги, с которыми я не знаю, что делать.
– Резати, – предлагает нам шеф, и я делаю хирургический тонкий надрез, обнажая ароматное сочное нутро с кусочками курицы, грибами и травами. – Кушати, – командует Драган. – Тебе сегодня будет нужно много сил, – и он выразительно смотрит мне в глаза, пока его рука под столом уже нежно гладит моё бедро с внутренней стороны.
– Само не за столом, – смеётся Дара, закатывая глаза, а я ем свой завтрак или обед, промакивая мясной сок мягким хлебным мякишем, понимая, что я сама сейчас как этот пористый мякиш готова впитать в себя всю любовь и желание моего любимого до последней капли.
