– Ты молчала, может быть, только потому, что неосознанно боялась окончательно убедиться в том, что доставило бы тебе слишком большую боль. Твое смирение – убежденное отчаяние. Мыслящий человек прежде всего пленник собственного мнения о себе и своих делах, и это мнение куда больший тиран, чем суд о тебе других людей. Поверь, судьба определяется тем, что человек думает о себе. Ты искренне считала, что у тебя нет выбора, и сложила лапки в приниженном послушании. У меня на этот счет наметанный глаз. Ты до сих пор не раскаиваешься в своем благонравии?
«Эмма любила, искала его расположения, а просящий человек не может диктовать условий», – подумала Лена.
«Оправдывает свою слабость силой своего противника», – решила Инна.
Лене казалось, что Эмма никого не замечает и размышляет вслух уже только для себя.
– Окольными путями я первый раз узнала о его «фокусах», по сути дела, случайно. Но не поверила. Стала вызывать на откровение, а он хитрил, изворачивался. Люди с нечистой совестью всегда сильны по части поиска предлогов, уловок, способов оправдания. Проанализировав разговор, я поняла – лжет. Но опять не поверила сама себе. Я недодумывала до конца ответы на больные вопросы, не вгрызалась в свои проблемы, будто мне кто глаза отводил или туманом застилал. Уже на следующий день мои страхи казались мне бесконечно далекими, чужими. Я спускала свои эмоции на тормозах и даже корила себя за мнительность, мол, не пристало мне… тем более что когда я упрекала его, он сразу напускал на себя вид оскорбленной невинности. Он играл роль, а я верила. Так прошло еще несколько лет.
– Так ты точно не знала?
– Нет. Подозревала, холодок сомнений, конечно, закрадывался, но не верила. Тихий голос где-то внутри меня возражал: «Изменять такой идеальной жене?» Вот она, земная юдоль, колыбель любви… «и ныне, и присно, и во веки веков».
– Ну, зачем ты так, – неодобрительно покачала головой Мила. Ее жест не остался незамеченным Кирой. И Галя бросила на Милу испытующий взгляд. «У каждого свой способ доводить до сведения других свою точку зрения. И если на то пошло, Мила вполне однозначно высказалась», – машинально подумалось Лене.
– Хорошая привычка видеть светлое там, где никто его больше не видит, – ухмыльнулась Инна.
– Он любовью считал наслаждение. Уверенность в тебе вызывала в нем скуку. А ты ради него отказалась от целого мира, и невоскресшая твоя душа тонула, все глубже погружаясь в обиды, – сказала Рита.
Эмма вздохнула:
– Я понимаю, люди устают друг от друга. Хотя я, когда любила, не обращала внимание на усталость… Странное поведение мужа я рассматривала как внешний демарш, как реакцию на подлые выдумки его матери обо мне, как раздражение. А один раз «на пушку взяла» – тебе знаком такой метод? – и он раскололся… То был тот самый случай, когда один день – целая жизнь, вернее ее гибель. Меня захлестнуло, смело, затопило обидой. Вот тогда-то я презрительно бросила ему в лицо: «У тебя хватило низости предать меня, так почему же не хватает смелости сознаться в своей подлости?» Ему бы допросить свою совесть, раскаяться, а он…
«Не подгоняй меня под прокрустово ложе своих взглядов, не удастся тебе перекроить меня на свой лад. Что это за жизнь, если все тихо, мирно и спокойно. Ни взлетов, ни падений. Кому нужна скука вымученного благочестия и благоговения? Ты не умеешь жить с удовольствием. Ты все время думаешь о детях. Ты же наседка-домоседка. Так и не вламывайся беспардонно в мою личную жизнь», – ответил мне муж выразительно, с грубой холодной силой, выслушав мои претензии. Изумление и обида окатили меня при этих его словах. Моя порядочность, мои старания мне в упрек? Как он может так больно ранить жену, мать своих детей! Это было выше моего понимания.
«Так возьми часть забот на себя. Я смогу расслабиться, и мы вместе сможем полноценно отдыхать», – предложила я. Не захотел, понимал, что тогда у него не будет времени развлекаться. Потом я попросила его нанять домработницу. Мол, это тебе по средствам. Так он и с ней закрутил у меня на глазах. Целая череда случаев была… И уже не удавалось мне скрывать от детей грязь, в которую вовлек нас Федор. А он в бешенстве орал: «С каких это пор мои поступки выносятся на суд детей?!» «Хватит паясничать», – возмутилась я. Думал, умасливать стану.
…Всепоглощающий бездонный ужас обуял и стянул все внутри меня, точно тисками. Я будто впала в ступор: «Доверие попрано, самое святое поругано. Дети надломлены… Нужно ли пускать в сердце любовь, если она все равно испепеляет человека?.. Любовь – это рабство, поэтому любящий человек редко бывает счастлив».
– Предаешь любовь анафеме? – искренне удивилась Жанна.
– Ну, если любовь как болезнь…
– Любить – не преступление. А вот предавать… когда человек оказывается не на высоте… тогда отчаяния в жизни больше, чем радости. Если бы Федя не изменял, я могла бы любить его всю жизнь.
Эти слова вызвали у Инны скрытую усмешку.
