– Всё-то ты в одну кучу валишь, Жанна. Не пудри мне мозги. Я еще не выжила из ума, чтобы не понять, что в картине сын по недомыслию испортил свою жизнь, и осознал это, только оставшись ни с чем, испытав массу страданий. Простить мне свекровь за то, что она умышленно воспитывала сына подонком, издевалась надо мной, требовала избавиться от ребенка… и за многое другое? И это при том, что она до сих пор настроена далеко не благодушно и совершенно не раскаивается в своих деяниях? За оскорбление и унижение человеческого достоинства надо наказывать! И до тех пор, пока мы этого не поймем, в наших семьях будет процветать жестокость и насилие. Своим безразличием я с лихвой отплачу свекрови за ее издевательства. И пусть теперь не приберегает для меня самые сильные «эпитеты». Они не дойдут до меня.
– Ты в опасном плену у заблуждений. Спасать тебе себя надо от ненависти, иначе душу погубишь, – осторожно сказала Жанна. – Добро – это прежде всего прощение, помощь, умение видеть в людях хорошее. Смилостивись. Зло надо останавливать. Пусть эта цепочка зла прервется на тебе. Это как дедовщина в армии. Меня били, и я буду бить.
– Это разные вещи. Я безразличием наказываю свою обидчицу. И ненависть тут ни при чем, это праведный гнев. Нельзя потворствовать злу и тем способствовать его распространению. Я свою невестку не обижаю и с зятьями дружу.
– Милосердие выше справедливости.
– Тебя бы с твоим благонравием в мой котел. Посмотрела бы я, как ты запела бы… Наверное, сразу бы вспомнила все подводные чисто русские изречения – маты. Тебе легко говорить, выглядывая из-за пазухи заботливого мужа. Не по плечу тебе задача такой тяжести… – резко вспылила Эмма и добавила:
– Я могла бы смириться с ее агрессией, но только не с ложью и подлостью.
«Только ее страдания подлинны, а страдание других не в счет. Вот оно, высокомерие несчастливых, обиженных мужьями. Ненависть обычно небескорыстна. Может, и у них там было сомнительное, даже грязное дело? Что-нибудь с наследством… С чего бы ей пытаться умасливать свекровь?» – насупилась Жанна. Но внутри нее что-то стало комом и не позволяло дальше развивать обидчивые предположения. Она только тихо недовольно пробурчала: «Быстро перечеркнула нашу студенческую дружбу».
– Девочки, девочки, хватит бодаться. Мы же договаривались с вами убирать, вымарывать из речи грубые выражения, – обеспокоилась Аня.
Но ее слова потонули в общем гуле разговоров, их просто не заметили. Не до церемониальных взаимных поклонов было в пылу вспоминания обид.
– …Многое я прощала Федору, но вот чего я никогда не забуду и не прощу, так это один случай с дочерью. Замуж Лиза выходила. Ее будущий муж внимательно приглядывался к взаимоотношениям в нашей семье (мой муж тогда по просьбе Лизоньки играл роль примерного папочки), будто учился или примеривался, что можно позволять с женой, а чего нельзя. И вдруг слышу из кухни, как Федор говорит снисходительно-пренебрежительно про нашу дочь зятю: «Что с нее взять? Одно слово – женщина!»
Я взбеленилась, чуть по физиономии мужу не съездила. Хотелось всю дурь из него вытрясти… Но взяла себя в руки и потребовала выслушать меня. «Ты хоть иногда задумывайся над тем, что говоришь! – прошипела я. – Этой фразой ты сегодня дал зятю разрешение неуважать твою дочь, делать с ней все что угодно. Ты испортил дочери жизнь. Я с тобой радости не видела, и ее ты обрек на такое же «счастье». Гордись своей глупостью!» А с него как с гуся вода. И ухом не повел! Не дошло… Он не умел слушать других, потому что был слишком уверен в своем мнении. Он во всем самый-самый… даже когда нос сует в приготовление еды.
– И что дальше? – спросила Аня.
– Развелась дочь через три года. Очень страдала, первое время чувствовала себя неполноценной, неудачницей. Потом поняла, что бывший муж ее недостоин. Он не мог, как и ее отец, оценить ни добра, ни заботы. И у младшей дочки есть трудности.
«Свои дети всегда правы», – подумала Инна.
– Иногда проблемы не стоит решать, если их можно обойти, – сказала Лера. – А у сына как дела?
– Нормально. Он руководитель небольшой фирмы. Пока процветает, а дальше что Бог даст. Мы любим друг друга, но часто спорим. Иногда приходится объяснять ему самые простые вещи. Только в отличие от отца, он задумывается над моими словами. Как-то ругаться в доме при мне начал. Я ему говорю, мол, когда произносишь матерные слова, ты выказываешь неуважение не только ко мне, но прежде всего к себе. Ты даешь понять самому себе, что слаб, не можешь сдержаться. А если просто не хочешь держать себя в руках, это еще хуже. Значит, ты жестокосерден, не жалеешь моих чувств.
