С Шоном у него не было никаких сцен. Они снимались в разное время, отдельно друг от друга, но в выходные дни - те немногие проблески отдыха, Шон приглашал Влада в гости, с милым гостеприимством проводя долгие часы за беседой с ним в просторной гостиной. Владислав поведал другу о своем предке-шотландце, осевшем в Польше, от которого и пошла фамилия Шейбал, а для Шона - шотландца по крови, сия новость оказалась приятной неожиданностью. Даже представить себе невозможно: польский армянин с шотландской фамилией, и фамилия эта явилась единственным, что сохранилось от предка, жившего более двухсот лет назад. Владислав рассказывал о своей многочисленной семье: об отце - профессоре, фотографе и художнике, о вселюбимой родной матери, положившей все годы на алтарь семейных ценностей, о ее сестре - любимой тети Софии - оперной певице, о доброй тетушке Ванде и ее родителях - бабушке Вильгельмине Задурян из благородного рода знатных армян и дедушке Франциске-Ксавери Шейбале, бывшем мэре и старосте сандомирском. Но главной гордостью повествования был его великий дядя львовский архиепископ Теодорович, чью любовь он ощущал всю жизнь и привязанность к которому определила многое в его судьбе.
Он крестил меня и дал новое имя - Владимир, вот почему я испытываю путаницу в своих именах, словно проживаю несколько жизней одновременно, - закончил сими словами Владислав свою историю, держа на коленях маленького сына Шона Джейсона.
Малыш весело смеялся, то и дело перебивая гостя детскими наивными вопросами. С первого дня их знакомства Джейсон всем сердцем прикипел к Владу и изо дня в день ожидал его прихода.
Мама, дядя Владек приехал! - радостно восклицал малыш, посматривая из окна на приближающуюся машину отца. Тогда он срывался с места и бежал навстречу долгожданному гостю и, обхватив маленькими рученками его шею, повисал на ней со словами: "Я рад, что ты пришел".
Никогда еще Владислав не испытывал подобных чувств, как в доме этой дружной семьи. Мысленным взором с горечью рисовал в душе картины такой вот мирной жизни, понимая, что и у него самого могли бы быть жена и дети - много детей, которые бегали бы вокруг него и щебетали бы своими тонкими голосами, но, возвращаясь к ненавистной ему реальности, осознавал, что ничего такого у него нет и уже вряд ли будет; любимая женщина оставила его, не желая с ним будущего, ранее другая - та, что когда-то носила под сердцем его дитя, умерла; а теперь осталась вокруг пустота - черная, пугающая, тихая. И, глядя на детские шалости Джейсона, Владислав из последних сил сдерживал горький вздох, который не понял бы никто, даже он сам.
Владислав почти каждый день ездил на репетиции, а после на съемки как на каторгу. Он ненавидел этот фильм, ненавидел свою роль - ему ли играть злодеев? Но более всего ему стала противна мысль о том, что он вернулся вновь к актерской игре, которую решил оставить раз и навсегда после "Канала", полностью отдавшись преподаванию и режиссуре, считая эти профессии более приемлемыми для мужчины. В последний день съемок на завершающем этапе своих действий - принятие смерти от ядовитого шипа между Владом и продюсером Гарри Зальцманом возникли разногласия. В мин смерти герой Кронстин должен был упасть на пол. Теренс включил камеру, новый эпизод был в самом разгаре. Владислав, "сраженный туфлей", медленно опустился на земь, руками опершись о стол и изобразил лицом неимоверные муки агонии. Теренс вдруг резко выключил камеру, подошел к недоуменному артисту, сказал:
Стоп, так дело не пойдет, мистер Шейбал! Вы должны изобразить смерть как Джеймс Кэнги - умирать медленно, очень медленно.
Владислав, встревоженный не на шутку, опасаясь провала, лишь мельком взглянул на Лотту, словно ища поддержки и защиты. Женщина стояла, опустив глаза и закусив нижнюю губу, и он понял, что ей не по нраву пришлось предложение Теренса. Но делать было нечего - это не его кино и не его правила, он актер, а, значит, должен подчиниться. Но и следующий дубль пришелся не по нраву - теперь уже Гарри Зальцман раздраженно воскликнул Владу:
Владек, ты опять не так играешь! Разве тебе не понятны наши требования?
Владислав весь похолодел, он ненавидел критику в своей адрес, тем более, когда речь шла об актерском мастерстве. Сдерживая южный разгоряченный порыв, он переглянулся с Теренсом, спросил его:
Теренс, вы же режиссер, почему вы молчите?
Зальцман дернулся всем телом, будто по нему пробежал ток, закричал:
Послушайте, молодой человек, главный на этой площадке я и именно я плачу вам деньги, следовательно, вы подчиняетесь моим указаниям!
Комок ярости сдавил Владу горло. Он мысленно досчитал до десяти, лживо успокаивая себя от неправильного рокового шага, воскликнул в ответ:
Гарри, я сыграю роль именно так, как в первый раз и точка! Ваши инструкции по поводу игры глупы.
Тогда ты уволен! - крикнул режиссер.
Хорошо, я ухожу, как вам будет угодно. Ищите мне замену, - он развернулся и быстрым шагом направился в гримерную. Он слышал, как Гарри окликнул его, но он даже не обернулся на зов.