Как сокровище нес Владислав торт на вытянутых руках до своего номера. В комнате он поставил коробку на стол, но так и не решился раскрыть ее, боясь нарушить художественную композицию, сотворенную нежными девичьими руками - лишь ради него одного. Разве смел он, будучи художником, порвать эту целостную красоту - совершить столь варварский поступок, оправив после это все в мусорный бак? Нет, и торт, и упаковка слишком хороши для простого человека - для такого, как он - шутка, просто шутка. Ненароком вспомнились маленькие лавчонки за углом отеля, там прямо на витринах красовались под яркими фонарями картины японских художников 17 века - Хоку Сая и Хиро Шия. Отец часто упоминал о них, когда заводил разговор с детьми о мировом искусстве. Отдаленные воспоминания из детства вновь окутали его тоскливо-сладостной пеленой. Подняв взор вверх, словно видя там кого-то или что-то невидимое, непонятое, он мысленно обратился к нему: ах, отец, как жаль, что ты ушел раньше моей поездки в Японию, о который ты так мечтал и которую знал лишь по книгам; будь ты сейчас жив, я сделал бы все возможное, чтобы исполнить свою мечту. По щекам потекли слезы, но в предночной тишине все пространство хранило тайное, лишь ей одной понятное молчание.
Последующие дни - а их оставалось десять, Владислав решил посвятить посещению токийских храмов, следуя по стопам стекающихся паломников. Он видел толпы мужчин, женщин и детей - все одеты в традиционные кимоно, спешащих на молитвенную службу под черепичными изогнутыми крышами. Из самих храмов доносились монотонные молитвы на древнем языке, запах воскуряющихся благовоний и редкий удар гонга. Перед входом в круглом "барабане" горел постоянный огонь, чье змееподобное пламя было заметно даже снаружи невооруженным взглядом. Подле воскуряющихся жертвенников - дары небесным духам,люди бросали кусочки бумаги с написанными пожеланиями и ждали до тех пор, пока бумажный сверток не превратится полностью в золу.
Влад не смел входить внутрь храма, однако остался наблюдать за церемонией с крыльца через открытые двери в виде ширм. Два бритых монаха сидели на ступенях, собирали милостыню. Влад бросил одну монету в соломенную шляпу более старшего и направился к ряду лавочек, что стояли неподалеку под сенью деревьев. Как было хорошо, спокойно сидеть вот так просто в густой тени, укрывший от полуденного зноя! До ушей долетали молитвенные слова, смешанные с журчанием бегущего неподалеку ручейка, в брызгах которого поблескивали солнечные блики. Стайки белых голубей то и дело перелетали с места на место, спокойно шагали по земле, не чураясь десятков людей. Владислав вспомнил слова бабушки Вильгельмины - потомственной армянской дворянки, о том, что белоснежные голуби обитают лишь в намоленных святых местах, где нет ни порока, ни греха. Может, потому этих птиц так много возле церквей в Падуе и Риме, у Стены Плача в Иерусалиме и в Мекке? Проникнутый до глубины сердца молитвами и памятью о святом городе с его древними, уходящими вглубь веков улицами и площадью, Влад решил не терять попусту оставшиеся выходные, а отправиться в Киото - город японских паломников. Рано утром он сел на скоростной поезд, мчащийся со скорость 160 км в час, дабы в теплых солнечных лучах насладиться красотой японского пейзажа. Из окна мелькали широкие рисовые поля - бледно-зеленые, обильно политые водой. Крестьяне в широкополых соломенных шляпах без устали работали на земле - босые, почерневшие от солнца и труда, и как в былые времена из руки держали примитивные серпы. Вскоре бескрайние поля сменились холмами, местность пошла вверх, а на горизонте - надо всей землей, всем видимым миром в гордом одиночестве возвышалась священная гора Фудзияма, с середины и до вершины покрытая вечным снегом, блестевшего желтовато-розовым цветом в лучах летнего солнца.
Восторженный незабвенной дикой красотой, будучи художником в душе и по призванию, Владислав принялся рисовать видимый мир в блокноте простым карандашом, то и дело бросая взгляд в окно. К нему с полным бесстрашием подсел мальчик лет четырех-пяти и, вытянув шею, стал наблюдать за работой артиста. Влад улыбнулся малышу, показал картину и спросил:
Тебе нравится?
Мальчик не понял английскую речь, но продолжил не мигая глядеть на мужчину снизу вверх.
Ты хочешь, чтобы я подарил тебе мой рисунок? - Владислав изобразил жестами сказанные слова.
Малыш радостно закивал головой, проговорив дважды "хай", что означало "да". Испытывая теплые чувства к детям, о которых мечтал всю жизнь, художник протянул лист бумаги в детские руки, что приняли его сокровенный дар, детский взор жадно всматривался в рисунок - на нем была изображена гора Фудзияма над раскинувшимися полями с маленькими фигурками крестьян.
Домо, домо - спасибо, спасибо, - затараторил мальчик, в знак почтения склонив голову.
Тебе спасибо - домо, - проговорил в ответ Владислав, чувствуя, как тугой комок сжимает сердце.
Глава двадцать восьмая