Тихая смерть в стерильных бахилах.
— Экология такая, — сказала регистраторша, расщедрившись на чай. — Все мрут. И большие, и малые. Жалко их.
— Жалко…
— А твоя-то еще, Бог даст, выкарабкается.
Чай пили из граненых стаканов, помутневших от времени, вставляя их в подстаканники из латуни, в комплекте с которыми шли ложечки с портретами вождя. Регистраторша из шкафа достала хромированную утку, в которой вперемешку лежали сушки, конфеты и старое ломкое печенье.
— На вот. Пожуй чего. А то зеленая вся…
Зелеными были волосы бильвизы, существа, которому место в страшных сказках и то лишь до встречи с героем-храбрецом.
Белла Петровна не отличалась ни героизмом, ни храбростью. У нее и сил-то едва-едва хватало канистру волочь. И упаковка спичек карман оттягивала.
Спички — детям не игрушка!
Спички — детям.
Не игрушка.
Бильвиза стояла за воротами. Она вышла босая. Тонкостанная, с копной тяжелых волос, в сумерках она как никогда походила на скорбную иву из тех, которыми порастают берега прудов.
— Сдесь? — спросила бильвиза, разглядывая Беллу Петровну. — Нет. Пшли.
Почему-то речь ее, в целом самая обыкновенная человеческая речь, со сменой обличья менялась, теряя звуки, становясь скрипучей, как новая кожаная куртка.
И шла бильвиза тяжело, с видимым трудом переставляя негнущиеся ноги.
Деревянный человечек.
— Я собираюсь тебя сжечь, — предупредила Белла Петровна, не понимая, зачем она вообще следует за бильвизой. — Убить. Ты убиваешь детей. Я убью тебя. Меня, наверное, посадят. Или запрут в дурдоме.
Шаг и шаг. Хруст суставов. Пальцы-веточки приподнимают волосы, обнажая длинную тонкую шею, на которой проклевываются молодые побеги.
Их больше, чем в прошлый раз, и они беловатые, червеобразные, точно больные.
Или и вправду больные?
— Я не хочу этого делать. И конечно, не хочу попадать в тюрьму. Но ты же не остановишься! Ты не остановишься?!
Белла Петровна поверила бы ей, но бильвиза покачала головой и остановилась.
Она вывела на берег старого пруда, русло которого заполонил щебень, колотый кирпич, пакеты и банки, пустые канистры и весь тот мелкий мусор, сам собой возникающий возле человеческих поселений.
Над ручьем еще держалась за жизнь старая ива. Ее желтоватый лишайный ствол кормил омелу. У корней ивы громоздилась куча тряпья, в которой свили гнездо крысы. При появлении Беллы Петровны, куча зашевелилась, как если бы была живой, и на поверхность ее выполз отвратительного вида грызун.
— Кышш… — зашипела бильвиза. — Кышш…
Крыса засвистела и скрылась в гнилье.
— Вот… плохо. Тут.
Бильвиза босой ногой разворошила гнездо. Крысы визжали, кидались, полосовали резцами зеленоватую кожу, но скатывались на землю и попадали под ноги. Хрустели хребты. Влажно хлюпала плоть, мешаясь с серой рыхлой землей.
Беллу Петровну мутило.
— Опять… опять. Кышш!
С нежданной для ее неповоротливого тела прытью, бильвиза подхватила толстого крысака и сунула его в рот. Сжались челюсти, сломались кости, и кровавый ком шерсти полетел на землю. А бильвиза вытерла губы ладонью и, вдруг успокоившись, подошла к иве, обняла ее нежно.
— С-сюда! — приказала она. — Видишь? Видишь? Обещал!
Желтая шуба лишайника пестрела трещинами, которые уходили вглубь ствола. В трещинах копошилось что-то мелкое, живое, которое — Белла Петровна слышала это явственно — пожирало дерево.
— Обещал! Помочь. Ушел. Ушел совсем. Плохо! Не получается.
Она прильнула к ране губами и дунула, выдавливая в трещину слюну и кровь.
— Мало… мало… плохо. Не хочу больше! Не хочу! П-помоги!
Отшатнувшись от умирающей ивы, бильвиза прижала ладони к животу и принялась раскачиваться. Босые ноги ее стояли стопа к стопе, плотно смыкались голени, срастались колени, и руки уже переставали быть руками.
— Спать… спать… спать…
Белла Петровна поставила канистру на землю и опухшими, водянистыми пальцами открутила крышку. В нос шибануло характерным бензиновым смрадом.
Налетевший ветер наклонил иву к иссохшему пруду, расшатал больные корни и почти вывернул, но отступил. Он вернется, чтобы довершить начатое.
— Скорей, скорей… помоги! Сна… сна… беда стоит на вашем пороге… покоя… покоя не знать… братняя кровь сладкая. Сладкая! Но ты помоги. Мне. Он обманул. Сказал — поможет. А бросил. Нелься так!
— Нельзя, — согласилась Белла Петровна, не представляя, впрочем, о ком речь. Она торопилась исполнить задуманное. И спеша, расплескивала бензин на корни древесные, на тряпье, на ветви и ствол, равно как и на бильвизу, окончательно утратившую всякое сходство с человеком.
— Отпуссти… отпусти!
— Отпущу. Будет больно!
Спички громыхали в коробке, а он все никак не открывался, когда же открылся, то спички рассыпались и вмиг намокли. Пришлось вытаскивать второй коробок, а потом и третий.
Если бы бильвиза не следила за каждым движением Беллы Петровны. Если бы не смотрела с такой отчаянной надеждой…
Нельзя обманывать чужие надежды.
Но разве получится убить?
Получится.
— Скорей, скорей, — прошелестела ива, роняя жухлые листья в бензиновую лужу. — Скорей же…
Чиркнула спичка. Вспыхнул огонь.
— Извини. Пожалуйста, — сказала Белла Петровна, разжимая пальцы.
