Аллочку тошнило. Судорога выламывала ее, и руки скребли по атласу, комкали его, силясь найти опору, хоть как-то приподнять непослушное тело. Рот открывался со страшным пустым звуком, из Аллочкиного рта вываливались комья рвоты, падали в вазу с широким горлом. Розы, прежде ее занимавшие, валялись по полу.
— Вон пошла, — сказал Семен Семенович горничной и присел на кровать. — И врача сюда. Немедленно. Иди. Нет, стой. Звони Вершинину.
Он вытащил сотовый и сам нашел нужный номер, набрал и, дождавшись ответа, попросил:
— Приезжайте. Пожалуйста. Берите машину и приезжайте. Я оплачу. Я все оплачу, только приезжайте. Пожалуйста.
Аллочка зарычала и выгнулась, выдавливая из себя очередной осклизлый ком рвоты, который плюхнулся в вазу, как жирная жаба.
— Я… мне плохо, — ей удалось лечь на бок. Аллочка подтянула ноги, сворачиваясь клубком. — Мне плохо.
— Погоди. Сейчас приедет врач. Много врачей. И они что-нибудь придумают. Не один, так другой.
Семен Семенович садился на кровать осторожно, боясь неловким движением потревожить недолгий Аллочкин покой.
— Все будет хорошо.
— Не будет, — упрямо ответила она. — Ты же знаешь.
— Знаю. Поэтому и говорю, — Семен Семенович позволил себе прикоснуться к влажным ее волосам. — Ты просто потерпи. Сейчас ведь медицина и все такое… выходят. И тебя, и ребенка. А не здесь — завтра полетим в Израиль, там вроде врачи хорошие. Или во Францию…
Легко лгать, когда ложь во благо, когда тот, кому врешь, сам желает верить. Аллочка смежила веки. Она дышала мелко, часто, как собака на жаре, и кожа ее белела на глазах, а ногти и губы — синели. И Семен Семенович не знал, что еще сделать, а потому просто рассказывал, как все будет хорошо, если немного потерпеть.
Потом появились врачи. Незнакомый, но солидный, в халате с фирменной вышитой эмблемой и блестящим саквояжем. И Вершинин, который отличался какой-то взъерошенностью, которая бывает, когда сон прерывается неожиданно и, прервавшись, не отпускает человека, а длится и длится. Под влиянием его движения становятся неуклюжими, а взгляд плывет.
— «Здра-вуш-ка», — по слогам прочел он эмблему, вышитую на халате конкурента. — «Здравушка». Центр здоровья.
Конкурент, сопровождаемый сразу тремя помощниками, лишь фыркнул презрительно, по-лошадиному, а Семен Семенович сказал:
— У нас с ними договор.
— «Здравушка»… надо же, какое совпадение.
Вершинин впился пальцами в мочку уха и дернул, как если бы проверял, крепко ли держится это ухо.
— В этом есть смысл. Во всем есть смысл. А вы бы сходили, проветрились. Нам с… коллегой посовещаться надо.
— Пациентка нуждается в покое, — ответил коллега, не удостоив Вершинина взглядом.
— И госпитализации, — добавил Борис Никодимыч и сел на кровать.
— Я не думаю, что…
— А я думаю. У нее сердце сбоит. Не слышите? Тук-тук. Туки-тук. Тук-тук-тук.
Вершинин выстукивал по изголовью причудливый ритм и дурашливо улыбался.
— С сердцем не следует шутить, моя драгоценная леди. Что ж вы так? Тише, не волнуйтесь. Послушайте, как сердечко стучит. Посчитайте ему. Это как вальс — раз-два-три, раз-два-три… ну-ка повторите.
Он ловко подхватил оборванную нить разговора.
— Семен Семенович, позволите вас на пару слов? — холодным вежливым тоном поинтересовался доктор номер два.
И Баринов по едва уловимому кивку Бориса Никодимыча вышел за дверь.
— Позвольте мне сказать, что вмешательство данного человека в… в дела моей пациентки снимает с меня всякую ответственность…
— Ты на «Скорой»?
— Мне не кажется, Алла Ивановна нуждается в госпитализации. Токсикоз — достаточно распространенное явление в первом триместре и хватит инъекции…
— Ты на «Скорой»? — повторил вопрос Семен Семенович, позволив себе повысить тон, и врач сник.
— Я прибыл на личном транспорте.
— Плохо. На вот, — Баринов вытащил бумажник, а из бумажника деньги. — Иди. И позвони там. Скажи, чтоб машину прислали. А то мало ли.
— Конечно. Ваша воля. Но Семен Семенович, помните — любое вмешательство на данном сроке чревато самыми катастрофическими последствиями для плода.
Плод? Яблоко в Аллочкином животе. Или вишня. Вишневая косточка даже, которая застряла и мешает жить.
А врач уже сбежал, прихватив свиту, и Семен Семенович остался в коридоре. Дверь была рядом, на расстоянии протянутой руки, но страшно было эту руку тянуть. И трогать ручку, и заходить в комнату, где смешались запахи роз и рвоты.
— Сссема… Сссема, — тень выползла из щели между косяком и дверью. Она плюхнулась на пол крупным жирным пятном и торопливо поползла к ноге. Мягкий ворс ковра пронизывал насквозь ее двумерное тело, и тень едва-едва держалась, чтобы не развалиться на части.
— Мне не до тебя сейчас, — сказал Баринов, борясь с желанием наступить на тень.
— Ссснаю. Есссть чего скасссать, — она забралась на тапок. — Есссть… сердсссе. Готово уже.
— И что?
Про сердце он как-то забыл да и, вспомнив, не счел его важным делом.
— Сердсссе дракона. Сссема, думай.
Тень обвивала ногу тонкой лианой, она карабкалась выше и выше, пока не переползла на руку.
