Браги. Хлеба. Мяса. Подгнивающей соломы, толстым слоем которой выслан пол.
Дыма.
Снова мяса.
Варгу подносят похлебку и кусок хлеба, который он принимает. У этой еды другой вкус.
Не обязательно убивать.
Дети бегают, толкаются, кричат. Кто-то падает на ноги Варгу и он застывает, опасаясь сделать что-то не так. Ведь не обязательно же… снизу вверх глядят светло-серые глаза. Крохотная ручонка тянется к косам, хватает и дергает.
— Отпусти, — просит Варг.
Конечно, не обязательно…
— Холодный, — озадаченно произносит ребенок, трогая Варговы руки. — Совсем холодный.
И огонь в камине слабеет. Замолкают люди. Воют собаки. Так громко воют… и младенец снова орет. А девка уже не баюкает — трясет его. И лицо у нее злое.
— Кто ты такой? — рыжебородый нависает над Варгом. Он все еще пьян, но не настолько, чтобы не чуять опасности. Единственный глаз — веки левой глазницы плотно сшиты — наливается кровью, а метки шрамов на щеках белеют.
И рука лишь крепче сжимает рукоять меча.
— Нойда, — говорит Варг.
— Нойда? Тогда где же твои олени, северный колдун?
— Издохли.
— А бубен?
— Потерялся.
Остался в заброшенной хижине мертвого старика. Варг сюда не колдовать шел.
Всех — не обязательно.
— Значит, дрянной ты нойда.
— Какой уж есть, — Варг улыбается. Он видит, как человек — медленный, люди все медлительны, — вытаскивает из-за пояса мешочек с травами, как развязывает его и высыпает на ладонь. Подносит к толстым губам и дует, что есть силы.
Травяная труха летит на Варга, окружает роем мелких злых пчел.
Неприятно.
А человек уже заносит руку с мечом. Варг бьет первым. Его клинок уходит в подмышку и проворачивается, отворяя кровь. Та плещет на стол, на недоеденный хлеб.
Кричат. Кидаются. Напарываются на мечи, которым тесно в этом доме.
Визг бьет по ушам. Копья тело клюют, но недоклевывают, слетают под ноги. Трещат.
Хлюпает кровь, которой много. Вязка. Скользит.
Сети Варгова плетения рвут людей на части, как тухлую рыбу, как туман ночной, плача полный. И пламя боится, помня, как плясало на смолистых лапах факелов, гналось по следу волчонка.
Огонь все-таки погас, выдохнув последние куцые дымы. И темнота была полна движенья, хрипа, визгливого младенческого плача и скулежа раненых.
Не обязательно убивать всех…
Но Варг убивал. Он шел вдоль ряда лавок и рубил, колол, резал.
Стирал змеиный след чужого голоса с полотна ночи.
Так было правильно. Он ведь дал слово, и боги, которые молчали до этого часа, признают, что Варг Безымянный достоин имени.
Он задержался до рассвета. Пришлось убивать собак и коров, злого быка, в котором, небось, и турьей крови имелось, овец и трэлей. Последние пробовали бежать, но уходили недалеко и зарывались в сугробы, верно, полагая, что в снежной утробе им безопасно.
— Ну теперь ты доволен? — спросил Вёрд, помогая запереть двери дома. — Легче стало?
— Нет. Крови… много.
Вёрд кивнул и, присев на бревна, заготовленные для распила, принялся счищать с рук красные льдины. Он весь был в крови — и волосы, и некогда белая куртка, и штаны из толстой тюленьей кожи, которая не промокает, и даже сапоги.
— Я не хотел убивать всех. Получилось так. Теперь я думаю, что получилось правильно. Я отомстил.
Клинки Вёрд чистил снегом, зачерпывая его, легкий, мягкий, горстями, сминая в твердые комки, и уже ими оттирал кровь.
— И это тебя мучило? — лицо Вёрда — собственное Варгово лицо — поплыло, стало прозрачным, туманным. — Тебя мучило вот это?!
Клекот мары летел над морем, подгонял ветра.
— Ты, который пожирает собственных детей, мучишься несколькими убитыми человечками?
— Да.
Она попыталась отстраниться, но Варг успел ухватить мглу за косы.
— Почему? — спросила мара, обретая свой истинный облик.
— Не знаю. Наверное, тогда я перестал быть человеком. Или не перестал.
— Отпусти!
— Уже? Теперь моя очередь целовать тебя.
Варг пил ее, спеша глотать, отрывая губами мягкие рыхлые клочья.
Седые космы над болотом… вой бешеной волчицы… нетопыриные тени… плач младенца. Тихая поступь и кошка, сбегающая в тень. Губы и снова губы, великое множество губ, шепчущих:
— Отпусти…
Сладкое чужое дыхание, которое греет хотя бы ненадолго.
Сердце, стучащее в груди. И уже не сердце, но сердца? целая вереница на прозрачной нити, сплетенной из воспоминаний, в которых чужое мешается со своим.
— Не надо… — плачет мара, и слезы, настоящие, плавят камни.
На берегу камни плешивые, в пятнах лишайника. На берегу камней груды, а в грудах — щели. В щелях живут лисы и старая ведьма. Ведьма лысая и даже бровей у нее нет. От вида ее тошнит.
— Страшно, красавица? — щерится ведьма крепкими молодыми зубами. — Страшно ли тебе?
— Нет.
— Хорошо… зачем же ты пришла? Стой, молчи. Вижу, вижу… чую, — ведьмина рука ложится на живот, мнет, давит, словно желает добраться до того, что спрятано внутри. — Вытравить хочешь? Дело твое. Только Боги такое не попустят.
— Я не боюсь Богов!
