Белла Петровна не спросила, куда он собирается ехать. Говоря по правде, ей было совершенно безразлично. Она закрыла глаза и представила, как время идет мимо.
Секунды. Минуты. Часы.
Пролежать до утра, чтобы, поднявшись с рассветом, умыться, собрать волосы в хвост, одеться и выйти из дому. До больницы пешком. В палату проскользнуть, сесть на стул и, достав книгу — невыносимо яркую, тяжелую книгу — произнести первую фразу из многих, отмеренных на сегодня.
В девять тридцать — Белла Петровна только-только закончила читать — в палату заглянул Вася.
— Белочка, — сказал он. — Нам пора ехать. Идем.
Она хотела ответить, что никуда не поедет — как можно оставлять Юленьку одну? — но промолчала.
— Вставай, Белочка. Ну же? Помнишь, о чем мы вчера говорили? Тебе надо отвлечься.
Он выводил Беллу Петровну из палаты за руку и при этом все говорил и говорил. В машину усаживал, как куклу, сам сгибал ноги и руки, закреплял ремень безопасности, и не замолкал ни на минуту.
Оставил бы в покое.
Позволил бы вернуться.
Но нет, повез. Куда?
— Куда? — спросила Белла Петровна.
— Увидишь, Белочка. Увидишь. Ты, главное, держи себя. Хорошо? Себя держи.
Городская окраина. Забор двухметровый, кружевной. Газоны. Деревья. Кусты. Дом двухэтажный. Детская площадка с пластиковой горкой, турниками и огромной песочницей, над которой нависал деревянный дракон. Змей этот, вырезанный из цельного куска дерева, был настолько уродлив, что Белла Петровна очнулась, вырвала руку из потной мужниной ладони и строго спросила:
— Где мы?
— Там, где нужна помощь. Идем.
Он легким шагом пересек лужайку по одной из вытертых на зелени дорожек, и взбежал по ступенькам.
— Ну же, Белочка!
— Что это за место? Что это за место?!
— Детский дом. Всего лишь детский дом. Дом для детей.
Белле Петровне не нужны эти, совершенно чужие дети! Они не заменят Юленьку!
Более того, она ненавидит детей. Именно этих, брошенных, как безымянный мальчишка из соседней палаты, который должен был умереть, но не умирал. И Белла Петровна хотела ему помочь… просто помочь…
— Им нужна помощь. Любая. Побудешь волонтером. Посмотришь и…
Белла Петровна не желает помогать. Ее ждет палата и книга с недочитанной сказкой. Если прочитать ее вслух десять тысяч раз, то все наладится.
Десять тысяч — хорошее число.
— Идем, — повторил Вася и прежним, просящим тоном, добавил. — Пожалуйста. Ради меня. Ради нас с Юлей.
Белла Петровна решилась.
В доме жила весна. Ее запах — парной земли, свежего древесного сока и первоцветов — стоял в холле, он же, ослабевший, но терпкий, словно чай, держался и в комнатах, по которым Беллу Петровну водил муж, показывая и рассказывая.
Откуда он знает все об этом месте? И почему прежде не давал себе труда поделиться знанием?
Нет, Белла Петровна вовсе не собиралась здесь задерживаться. Но как-то так вышло, что задержалась. Она очнулась уже вечером, среди детей с одинаковыми, словно рисованными лицами. Дети сидели кругом и смотрели на Беллу Петровну.
Чего они хотят?
— А дальше что? — спросила девочка в синем школьном сарафане. — Что дальше?
И опустив взгляд, Белла Петровна увидела книгу, ту самую, тяжелую, с глянцевыми страницами и яркими картинками.
— Дальше? Дальше Герда спасет Кая, — севшим голосом ответила Белла Петровна. — И все будет хорошо.
Белла Петровна закрыла книгу и обернулась. Она успела заметить тень в дверях, но та моментально растворилась, лишь запах весны усилился, стал назойливым, отвратительным.
— Сема, ну послушай меня пожалуйста, — Аллочка сидела в пол-оборота. Солнечный свет, проникая сквозь стекло, окутывал ее золотым покровом. Ее кожа, бледная, прозрачная, светилась. Растрепанные волосы сияли, и Семен Семенович смотрел на них, поражаясь тому, как раньше не замечал, до чего удивительная ему жена досталась.
Забыл наверное.
Помнил, помнил, а потом взял и забыл.
— Я… я не хочу тебя обижать, — она говорила медленно, подбирая слова, и поглядывала — не злится ли он. А он не злился, устал слишком, и драконье сердце напоминало, что злиться не стоит.
Уже две недели это сердце кочевало по карманам. Семен Семенович не находил в себе сил расстаться с ним, как в далеком детстве не умел расставаться с осколками кремния, подшипниками, перламутровыми раковинами с острым краем и прочими крайне нужными вещами. А потому просто перекладывал из одного кармана в другой.
— Сядь, пожалуйста, — попросила Аллочка. — Я не могу говорить, когда ты… нависаешь.
И Семен Семенович опустился на диванчик, несколько опасаясь, что тот развалится. Мебель в квартирке была дрянной. Как и сама квартирка, тесная, темная, спрятавшаяся в улье-многоэтажке. Комнат всего две, и вторая заперта на ключ, хранит пыльные залежи хозяйской мебели.
Что Аллочка делает в этом странном месте?
— Поехали домой, — снова предлагает Семен Семенович и снова опасается отказа.
Аллочка не спешит. Она кривится, готовая расплакаться — раньше ее слезы злили, а теперь просто становится страшно, безотчетно, но до ледяного штыря в позвоночнике и языка, прикипевшего к нёбу.
