Джек пожал плечами и, повернувшись на бок, подпер щеку кулаком. Он был взъерошенный, мокрый, какой-то весь из себя неприятный, как тот котенок, который жил у подъезда и сначала был прехорошеньким, а потом подхватил лишай. Котенок покрылся шелушащимися пятнами, которых с каждым днем становилось все больше, а шерсти наоборот — меньше. Юленька котенка одновременно жалела и боялась — а вдруг да заразится? Нет, конечно, она не брала котенка в руки и даже подкармливать перестала, но… он же садился на лавку, и в подъезд заходил, и о перила терся, и как знать, не остались ли на них крошечные частицы лишая. Потом котенок куда-то пропал, ушел или умер, и Юленька вздохнула с облегчением.
Джек пропадать не собирался. Он лежал, разглядывал Юленьку и чесал острым подбородком ладонь. А на ладони проступали красные пятна.
Лишайные?
— Я тут сказать хотел… ну короче, что мне жалко… ну я не хотел, чтоб тебе… чтоб с тобой чего вышло. Ну тогда.
За котенка вдруг стало стыдно, хотя Юленька не сделала ему ничего плохого!
Она вообще ничего не сделала.
— Извиняешься?
— Типа того.
Вот Алекс и не подумал бы извиниться. Ему плевать на всех, кроме себя… Но разозлиться по-настоящему не получалось. Мирным выглядел Алекс, и беззащитным, хоть и прижимал к груди, уродливый молот. И будить его не хотелось.
Юлька выбралась из-под всех этих одеял, тяжелых и душных. Джек последовал за ней. И как-то так вышло, что сначала она рассказывала ему что-то такое, не очень важное, но отвлекающее от грустных мыслей. Потом заговорил и Джек про себя, свалку и совершенно ужаснейшую старуху, с которой он жил все это время и к которой ни за что не вернется. И вообще не уверен, хочет ли вернуться. Юленька слушала, жалея уже его. А потом и себя: если Джека родители на свалке не нашли, то как найдут Юленьку здесь, в месте, про которое она знает лишь, что это место существует?
Мама же и того не знает…
Мама будет ждать, надеяться, но когда-нибудь устанет. И эти жуки в ее голове, с ними тяжело, шумно. Мама захочет, чтобы жуки ушли. И что тогда? Про Юленьку забудут? Такое не возможно! Или возможно? Мама как-то говорила папе, что они не могут позволить себе второго ребенка. Но теперь-то Юленьки нету и…
— И все будет хорошо, — пообещала Ульдра, глянув лиловыми коровьими очами в самое Юленькино сердце. — Вот увидишь.
А потом пришел Бьорн, проснулся Алекс, и все стало обыкновенно, то есть, как раньше. Ну это пока Бьорн не сказал молчать. Тогда Юленька снова испугалась, потому что тишина разговаривала с ней.
— Беги…
Голос доносился сквозь стены, и крался мимо очага. Он ледяной поземкой трогал Юленькины ступни, и поднимался вверх, кольцами сковывая лодыжки.
— Беги… беги…
Шепот был ласковым и нежным. Но за ним Юленька слышала и другие, охрипшие, гортанные. Разгулявшимися чайками поднимались они и, сложив крылья, падали, пронзая черную гладь. И уже не птицы — стрелы летели к морскому дну, тщась уязвить. И бессильные падали, сдавленные огромными ладонями моря.
— Беги!
Они же, ладони, зачерпывали камни, осколки кораблей, гнилые сети и даже Бьорнову косатку, чтобы закрутить в водовороте, поднять и вынести на берег, не то в печали, не то в гневе.
— Беги… беги. Беги же!
И Юленька вскочила, не в силах справиться с упавшей на плечи тяжестью. Она закашлялась, схватилась за горло, а изо рта хлынула горькая морская вода.
— Бьорн! — Ульдра кинулась к Юленьке, обняла и прижала к теплому животу, в котором — именно в нем, а не в груди — стучало сердце. — Бьорн! Грим предупреждает…
А губы — уже не Юленькины, но чужие, онемевшие, вытолкнули слово:
— Драугр.
И гневный рык стал ответом.
— Не смотри, — велела Ульдра, держа Юленьку крепко, но, видать, недостаточно крепко — море внутри облеглось и теперь кипение волн лишь придавало силы. И Юленька вывернулась из ласковых навязчивых рук, как раз, чтобы увидеть, как меняется Бьорн.
Медвежья шкура врастала в плечи и еще глубже — кровь ведь та же вода, потому и видела Юленька белые волоконца, приросшие к мышцам, потянувшие кости и смявшие их так легко, будто кости эти сделаны были из пластилина. Из этого пластелина лепились новые, толстые и твердые. Сами же мышцы вспухли, затрещали кожей, и человечья расползлась, а толстая, медвежья прикрыла разрывы.
И вот уже не человек — бурый медведь стоит над столом, покачивается. Влажный нос подвижен, дергается, выискивая запахи. В красной пасти с черной каймой губ виднеются зубы, каждый — с Юленькин палец длиной.
— Не надо, Бьорн, — сказала Ульдра, подходя к медведю без всякого страха. — Сюда ему нет хода.
Заурчал медведь, тяжело опустился на все четыре лапы, повел широкой головой.
Прежде Юленька не видела медведей так близко. В цирке они казались смешными и милыми, но этот — другой. Клочковатая свалявшаяся шерсть. Мышцы бугристые, будто шкуру валунами набили. Когти черные как сабли. Но хуже всего глаза — умные, человечьи.
— Не ходи, — попросила Ульдра. — Не сейчас. Сначала их собрать надо и потом уже…
Розовый медвежий язык коснулся Ульдриной ладони.
— Вот и славно. Он от тебя не уйдет.
