Только безумец выберется в город, чтобы идти по неведомому следу, прошитому в воздухе. След был слаб. От него исходил тот же чистый хрустальный аромат, что и от найденных костей. Этот аромат играл, ныряя в камни мостовой, наряжаясь в другие запахи — то в грязные бензиновые хламиды, то в многоцветные шали женских духов, то в пряные шелка живых человеческих эманаций.
Остановившись на перекрестке, Инголф вдохнул. Сначала обеими ноздрями, пропуская сквозь себя поток городского смрада. Хрусталь в нем звенел. Больше звенел, чем когда либо.
Поэтому Инголф пальцем заткнул сначала левую, потом правую ноздрю.
Ошибки быть не могло — след вел к серому зданию, спрятавшемуся за линией живых тополей.
Инголф понятия не имел, что это за здание и каким образом привяжет он его к делу, и уж точно как объяснит начальству, которое всенепременно потребует объяснений. Но в данный миг его мало волновали заботы. Он видел цель.
И пошел к ней по кратчайшему пути. Визг тормозов, гневное гудение машин и крики водителей — это существовало где-то в ином, опричном мире.
Здание оказалось городской больницей, о чем имелась вывеска над главной дверью. Вывеску Инголф прочел дважды, разбирая каждое слово на буквы.
Больница? Тот, кого Инголф ищет — врач? Вполне возможно. Тела были расчленены с изрядным умением. Но тогда почему в холле запаха нет? Того самого, льдяно-хрустального, сладкого, как эскимо? Снаружи запах был, обвился вокруг здания гигантским змеем, а внутрь заглядывать не смел.
Почему?
Инголф задумался. Думал он, как и читал — медленно, и пока он думал, появился человек в зеленом хирургическом халате. Человек был обыкновенным — Инголф не очень хорошо улавливал разницу между людьми — вот только помеченным. И разило от него не хрусталем, а хрустальным перегаром.
— Эй ты, — голос Игнолфа всколыхнул больничную тишину. — Сюда иди.
— Простите, это вы мне?
— Тебе, — Инголф сам двинулся навстречу, захлебываясь от ярости. Но стоило взглянуть в глаза человека — две синих дыры в черепе, как ярость исчезла.
Это свой.
Кто?
Свой. Стая.
Какая?
Твоя.
— Вы чего-то хотели? — доктор потирал переносицу и щурился. — Могу я узнать, кто вы такой?
— Старший оперуполномоченный, — Инголф вытащил удостоверение и протянул собрату по стае. Ярость сменилась жалостью. Запах — плохой запах — мучил человека, мешал ему, как если бы мешал и самому Инголфу.
— Вы по поводу мальчика? Я уже думал, что про него забыли. Один мальчик — слишком мало для вашей конторы.
— Ты кто? — Инголф отобрал удостоверение и тщательно вытер о рукав плаща.
— Вершинин. Борис Никодимович. Главный врач.
Вершинин. Борис. Никодимович. Инголф повторил про себя, опасаясь, что забудет. С ним случалось подобное прежде. Имена — не запахи, в них нет смысла.
— А чего с мальчиком?
Инголф видел, что не внушает доверия собрату, но не знал, как объяснить про себя и вообще, а потому отодвинулся и руки в карманы спрятал.
— Это мне следует спросить — чего с мальчиком! Знаете, ребенок на грани жизни и смерти, но никому нет дела! Вы даже личность не сумели установить…
— Громко говоришь.
— Что?
— Громко говоришь, — повторил Инголф и, почесав языком нёбо, добавил. — Показывай.
— В палату я вас не пущу!
Инголфу в палату и не надо. Тот же запах, но куда как крепкий — духи, закупоренные во флаконе тела, — просачивался в вентиляцию, щекоча ноздри. Инголф вдыхал и выдыхал, пропитываясь ледяным смрадом, свыкаясь с ним, становясь частью чужой стаи.
И двое бесцветных людей у палаты, воняющих оружейной смазкой, металлом и порохом, лишь косились, но не смели мешать Инголфу. Они чужие, но лишенные хрустальной метки.
Безопасны? Пока да.
— Чего с детенышем? — сказал Инголф, надышавшись до тошноты.
— Компрессионные переломы шейного, грудного и спинного отделов позвоночника. Ребер. Грудины. Костей таза. Костей верхних и нижних конечностей. Разрывы внутренних органов. Или вам подробный список нужен? — Вершинин сказал это и оскалился, хотя сам точно не замечал, что скалится.
— Не выкай.
Инголф приложил ладони к стеклу. Холодненькое. И носом прижаться. Враки, будто стекло не пахнет — еще как пахнет. Стеклом и всеми, кто к нему прикасался. Люди. Опять люди. И еще люди. Но не те, которые нужны.
— Откуда он?
Собрат по стае — Борис Никодимыч, Инголф помнил имя — ответил:
— С улицы. Документов нет. И вообще ничего нет. Вся одежда новая, я бы сказал, что ее не носили. На рубашке и следы остались, такие, знаете, как остаются от только что купленных вещей. И держатся до первой стирки.
— Белье?
— Что? А, тоже новое. Такое вот впечатление, что его, прежде чем столкнуть, переодели.
Столкнуть?
— Столкнуть? — Инголф выпустил мысль на волю. — Его столкнули?
— Я… я не эксперт. И не могу дать точное заключение, но некоторые обстоятельства…
Нервничает. От нервных людей пахнет тухлой селедкой.
— Какие?
Запах усилился, становясь на редкость отвратительным. Иноголф вытащил из кармана ватные шарики и сунул в ноздри.
— Я не знаю… вы вряд ли поверите.
— Ты.
— Ты вряд ли поверишь, — Борис Никодимыч дернул плечом, точно отгоняя слепня. — Но не так давно мне предлагали…
