В июне все члены комиссии, успешно завершив приемку моторов, стали собираться обратно. Готовилась к возвращению и семья Климова. Алеша окончил седьмой класс и получил великолепную рекомендацию – отзыв о своих способностях из престижного лицея Сорбонны. Именно здесь вдруг выявились его талант и любовь к химии – по иронии судьбы, к тому единственному предмету, который недолюбливал Владимир Яковлевич. Климову, конечно, пришлось глубоко изучить химию, он стал прекрасно разбираться в химических свойствах бензинов, много занимался структурой металлов, жаропрочных сплавов, которые основывались на вновь открытых элементах. Но химия никогда не привлекала конструктора.
Алеша за два года в Париже в совершенстве овладел французским, легко и свободно говорила по-французски Ирочка, а сам Климов навсегда приобрел новое увлечение – чтение в подлиннике многочисленных романов и пьес знаменитых французских авторов. К тому же он пристрастился играть в большой теннис и отучился склоняться в излишне вежливом поклоне при знакомстве с людьми…
В дальнейшем на чтение и фотографию оставалось все меньше времени, родина требовала полной отдачи сил. И увлечение фотографией передавалось вместе со всеми ванночками, увеличителем, красным фонарем и химикатами сначала сыну Алексею, а потом и мужу дочери Владимиру Георгиевичу Степанову, который сделает много прекрасных репортажных и художественных снимков послевоенной жизни семьи, фотографий Владимира Яковлевича.
…За неделю до отъезда, на прощальном загородном пикнике, куда со своими семьями выехали все русские инженеры, состоялся непростой разговор. Столяровы неожиданно объявили о своем решении остаться во Франции. Они горячо убеждали, что при складывающейся в стране социальной и политической обстановке, при набирающем обороты процессе поиска вредителей (в этот момент Климовы молча переглянулись), участившихся арестах и высылках специалистов старой школы возвращаться из нормальной законопослушной страны с многовековой культурой снова в азиатчину – просто глупо. Сам Столяров уже обговорил вопрос своего устройства на фирму и совершенно точно знает, что в случае эмиграции и Климова, и других членов советской комиссии здесь с удовольствием примут. Самые высокие должности, оклады и прекрасный быт гарантированы.
Владимир Яковлевич прервал Столярова:
– К чему все эти разговоры? Вы приняли свое решение – это ваше право. Но я никогда не останусь за рубежом. Не смогу. У вас же, я знаю, остались родственники в Москве. Что ждет их после вашей эмиграции? Не думаю, что даже самые большие блага, которые обретете вы здесь, успокоят вашу совесть. А у меня и Веры в Москве, да и в других городах, огромная семья, добрая сотня родных людей. Как же можно всех их предать? Да и такие понятия, как родина, патриотизм – для меня не просто слова… О чем нам еще говорить?
Попрощались и, что называется, устроили себе последний праздник на французской земле…
Члены комиссии, с которыми Климов когда-то приехал в Париж, вернулись к себе на родину. Но не всех родина признала достойными ее чистого алого знамени, кроваво-алого стяга, символа надвигавшихся на страну небывалого, нечеловеческого террора и репрессий.
На московском вокзале, как только вышли из поезда и сели на извозчика с ворохом вещей, Ирочка, с любопытством глазевшая по сторонам, вдруг громко спросила: «Почему у всех на ногах такие плохие туфли?»
Ребенок одним образом, бросившимся ему в глаза, выразил всеобщее замешательство. Почему вокруг все так угрюмы, что здесь происходит? И никто так и не ответил этому наблюдательному светлому созданию. Почему у людей на ногах такая скверная обувь?..
О французском периоде в дневнике Климова, как всегда, остались только записи его работ и скупые сведения об успехах:
