«…Пятый год длится неволя моя, самые воспоминания о сословии, коего уже не существовало, изгладилось из моей памяти… В ответах моих я говорил истину и осмеливаюсь испрашивать улики и доказательства, как милости… Более четырех лет в самой тяжелой неволе ожидал решения участи моей… В темнице моей узнал я о смерти братьев, отца, умершего от печали… Одни холодные стены были свидетелями слез, неисцелимых утрат и страданий узника… Рожденный, может быть, для лучшей доли…»
Император прочитал прошение Раевского и, посоветовавшись с генералом Дибичем, решил сам ознакомиться со следственным делом Раевского. На прошении Раевского появилась надпись императора: «19 апр. 1826 г. Весьма нужное, потребовать немедленно дела его, ген. — л-та Орлова… из секретного Комитета и доставить ко мне к докладу».
Выполняя повеление императора, из секретного Комитета привезли к нему в кабинет две большие связки с бумагами.
— Что это? — грозно спросил Николай I.
— Следственное дело майора Раевского, — пояснил чиновник.
На лице императора появилось подобие улыбки и тут же исчезло.
— Отвезите все это генералу Дибичу…
Именно тогда-то император решил направить Раевского и его следственное дело в Варшаву для суда при гвардейском корпусе. Тогда же был направлен в Варшаву и Григорий Раевский для одновременного суда с братом.
Великий князь Константин Павлович, получив указание императора, приказал начальнику штаба корпуса генералу Куруте содержать Раевского под строгим арестом в крепости Замостье. А под председательством генерал-майора Дурасова создать судебную комиссию и судить Раевского одновременно с его братом Григорием.
Второго сентября председатель Комиссии военного суда Дурасов донес начальнику штаба, что он приступил к военно-судным делам над братьями Раевскими. С самого начала разбирательства дела Комиссия Дурасова обратила внимание на литературную деятельность Раевского, особенно на его политические трактаты — «Рассуждение о рабстве крестьян», «Рассуждение о солдате». Гражданскую лирику подсудимого Комиссия нашла очень опасной.
Кроме того, Компссия установила нарушение законов судебной Комиссией, которая работала под надзором генерала Сабанеева. По этому поводу Дурасов запросил разрешение приехать в Варшаву для личного доклада цесаревичу Константину.
Прибыв в Варшаву, генерал Дурасов доложил Константину Павловичу ход судебного разбирательства. Причем отметил, что рукописи майора «О рабстве» и «Солдате» особенно опасны. А в подтверждение его вольнодумных стихов прочитал:
В конце доклада генерал заметил:
— Если бы сумели заставить говорить Раевского в начале ареста, то не было бы 14 декабря. Суд в Тирасполе открыл маловажные преступления, а главнейшие были упущены из виду.
У цесаревича тут же возникло желание взглянуть на узника, которого он прежде знал как весьма преуспевающего кадета.
Такая встреча вскоре состоялась. Вот что рассказал о ней много лет спустя сам Раевский:
«Передо мной стоял человек, который отказался от владычества Русской империи… У меня в каземате было одно стуло, я подал его цесаревичу; он сделал знак учтивости и сел.
— Здравствуйте, майор! По какому случаю из Петропавловской крепости вы попали ко мне?
— Ваше высочество, дело мое начато еще в 1822 году,
— …Здесь четыре стены, никого нет в этой комнате, я не судья, все, что вы скажете, останется в этих стенах, но говорите правду, как отцу. Я хочу знать дело не из бумаг.
Рассказ продолжался не более получаса, лицо цесаревича прояснилось, он, казалось, был доволен.
— Только-то? Справедливо ли это, майор?
— Ваше высочество, увидите мое дело и за ложь будете иметь право наказать меня.
— Если только, вам опасаться нечего! Но я вижу и знаю, что генерал Орлов во всем виноват, и его надо был» повесить одним из первых…»
Тогда Раевскому цесаревич позволил писать письма, по отправлять их через генерала Куруту. Раевский обратился к нему с просьбой разрешить иногда гулять.
«— Нет, майор, этого невозможно. Когда оправдаетесь, довольно будет времени погулять.
— Ваше высочество, здесь хорошо, но… без всякого движения я могу заболеть…
