Недавно новинка к нам пришла, и уже надо с ней расставаться Муравьеву. Подходит Евфимию Васильевичу и пароход, и капитан. Но что же это значит? Опять отложить все описи на неопределенное время? Ради чего? Сколько еще ходить на этом корабле Путятину вокруг Китая придется…
Евфимий Васильевич опытный моряк, ему можно доверить это судно, он обследует его машины, проверит их в плавании. Судно не любовница, которую нельзя отдать ни в чьи руки для испытаний.
Муравьев познакомил Путятина со своими намерениями и просил по пути в Китай обойти гавани Южного Приморья. Сказал, что с таким капитаном, как Чихачев, мог бы наконец Евфимий Васильевич найти ту бухту Палец, про которую слыхал еще Невельской и где бывали наши раскольники во главе с боцманом Шабалиным. Прошел бы проливом между островами и материковым полуостровом в огромном заливе, который адмирал Сеймур назвал именем королевы Виктории. Никуда от них не денешься, даже с восточной стороны подступают со своими открытиями к нашим берегам… Как можно отмахнуться. Что было, то было, и что есть, то есть, как бы наши морские чиновники и политики ни закрывали глаза.
Чтобы толк какой-то был от его плавания. И от него самого и государева повеления. Кроме пустых разговоров.
Путятин оживился необычайно, ожидая встречи с «Америкой».
Муравьев простился с Путятиным на устье Уссури, где стоял речной наш пароход, присланный Казакевичем для встречи генерал-губернатора. Но Муравьев не пошел в Николаевск. «Америки» он так и не увидит, как своих ушей.
На речном пароходе ушел Путятин, чтобы у моря пересесть на «Америку». А Муравьев остался в ничтожестве с лодками и казаками, как ему и полагалось, как и суждено столицей империи всем нашим деятелям на Дальнем Востоке. Они терпеливы, сносят голод, а значение их – после смерти. «А мы поживем! Трул-ля-ля… И без лишений, перенесенных Джоном Франклином! Послы и открыватели скачут поперек ледяных материков на породистых скакунах, и все восхищаются!» А за грабежи чиновников, сидящих в Петербурге, за матерых государственных тузов отвечают гоголевский городничий и судья в далекой провинции.
Муравьев пил ханьшин на холодном ветру, у костра, с казаками на острове, справляя поминки, после молебна на могиле похороненных тут казаков и солдат. Много их в прошлом году перемерло и по берегам и на островах. Кое-где попадаются их могилы. Стоят кресты. Погребены на возвышенностях, на буграх по островам.
Некоторых не хоронили, копать сил уже не было. Народ мер повально. В те дни Муравьев и Путятин были во Франции, спорили в Шербурге, как помочь освобождению Китая и как уравновесить могущество западных держав, не дать им в обиду народы мира. И как помогать другим странам.
Это плата за двуличие, за лицемерие и притворство. Но иначе как в должности высшего чиновника Муравьев не мог бы совершить то, чего желал. Назвался груздем – полезай в кузов.
– Выжечь их огнем, – говорил про найденные останки казачий старшина. – Пусть сгорят. Пепел захороним, Бог простит. Там леса сухого нанесло.
Ветер крепчал. Холодно, как осенью. Китайский ханьшин крепче русской водки и согревает.
Повелось с ранних лет, что у Николая было две жизни. Одна с городскими или деревенскими подростками. Другая – в Пажеском корпусе и, переступая порог в родной дом, – в семье, с соблюдением всех приличий. Он умел вести себя, как самый благовоспитанный мальчик, чуждый простонародью, как будто никогда не играл в чехарду-езду или в карты на гроши, не ел сырые корни в лесу и не бегал босой драться орава на ораву, не плавал по болотам, держа при себе стальную иголку, чтобы проколоть себе или товарищу судорогу, если схватит. Столичные ребята злей, проворней и нищей. Сельские – и в русском, и в польском имениях Муравьевых – ловчей и сильней их, в работу годны, как взрослые, и вес сдюжат. Товарищи по Пажескому корпусу сами такие же, как Коля. Строгость в корпусе велика, и умение владеть собой воспитывается в высшей степени.
У него было две жизни, когда стал взрослым. Военного чиновника – до переезда через границу. И вольного мыслителя, пропитанного самыми современными идеями, – после пересечения границы и за все время жизни в Западной Европе. Пажеский корпус дал ему такое совершенное знание языков, которое необходимо при дворе. Это весьма пригодилось Николаю для заграничных путешествий.
С ранних лет Николай желал сделать карьеру и прославиться. Он еще не знал, в чем и как. Но это должно было быть не простой службой. Такими же были намерения многих других молодых людей.
Вокруг Николая было много великих, знаменитых и знатных людей, и они подавали примеры для подражания. У него еще не было навыка разбираться, но уже в те годы он догадывался, что среди них есть знаменитости по недоразумению, вызывающие в обществе напрасное или неискреннее восхищение.
