— Но, сир, — жалобным голосом пропищала она, — вы ведь и так останетесь в памяти у людей как величайший из когда-либо живших монархов.
И тут же загремел рык разъяренного короля.
— Остаться в памяти людей — это вовсе не бессмертие, червяк ты ничтожный! Истинное бессмертие в том, чтобы никогда не умереть!
Эннис переждала, пока не уляжется взрыв общего веселья, а потом заговорила собственным голосом — мягким, но укоризненным.
— Он был одержим мыслью о бессмертии. Он без устали рылся в древних фолиантах; он читал все, что было ему доступно, только бы добиться своего. Он вызывал к себе на совет долгожителей, надеясь выведать у них заветную тайну. Он даже занимался всерьез преданием о вечно живом дереве и рассылал по всему свету поисковые партии, которые должны были доставить ему с этого дерева плоды. И наконец, он занялся оккультизмом, пытаясь изучить дурную сторону Паутины. Где в конце концов и нашлось кое-что, способное превратить его видения в явь.
Слово «видения» подействовало на Ребекку самым удивительным образом, ее неудержимо потянуло вперед. Магия рассказа и искусство сказительницы захватили ее — девушка вышла из укромной тени, в которой сидела до сих пор, и присоединилась к безмолвным слушателям и слушательницам на скамьях. Эннис заметила, как Ребекка вышла из тени, и взгляды обеих женщин на краткий миг встретились. Сказительница была хороша собой, вот только на лице ее время от времени набегала трудно уловимая тень чего-то неземного, а белые, как соль, пышные волнистые волосы еще усиливали такое впечатление.
И как будто вспышка мгновенного страха пронзила хрупкое тело сказительницы, ее голос дрогнул, но тут же выровнялся, и рассказ снова полился плавно и непринужденно.
Этот голос оказывал на девушку такое же воздействие, как скрипка Невилла. Ребекке казалось, будто она уже не среди ярмарочных фургонов, будто ее новые друзья и подруги куда-то исчезли, а сама она перенеслась в мир, творимый словами и голосом Эннис; мир ее собственного воображения начал воплощаться наяву. Слова обретали плоть и кровь, Ребекка воочию видела все, что описывала и показывала сказительница. Девушка своими глазами увидела исполинскую черную пирамиду, воздвигнутую королем, чтобы послужить ему гробницей, она наблюдала за трудами и хлопотами ее возведения под надзором злых колдунов, заключивших союз с королем и действовавших с ним заодно. Произносились заклинания и заклятия, в котлах и пробирках варились магические снадобья и эликсиры. Вызывали демонов, с ними заключали союз, скрепляя его кровью.
Ребекка присутствовала и при мнимой смерти короля, при том, как его тело поместили в особо подготовленную камеру в самом сердце пирамиды. И она поняла, что он восстанет из мертвых и обретет бессмертие — и его бессмертие обернется невыразимым ужасом для всех людей. Но в последнее мгновение страну спасли трое добрых волшебников, которые ценой собственной жизни и бессчетных жизней жителей столицы ухитрились уничтожить весь отмеченный печатью проклятия город. Дерис и все его обитатели, надгробная пирамида и упокоившийся в ней последний король, все волшебники, как добрые, так и злые, — все они погибли под очистительным потоком хлынувшей с неба соли.
Ребекка почувствовала, что задыхается, соль начала засыпать ей глаза, рот и горло, соль сжигала ее легкие. Весь мир стал ослепительно белым. Девушка вскинулась, сопротивляясь, она не сомневалась в том, что ей суждено погибнуть и быть погребенной вместе с обреченным городом.
Но она не умерла, до ее сознания откуда-то издалека с трудом пробивалось нечто иное. Голоса, проникнутые тревогой человеческие голоса. «С тобой все в порядке?», «Принесите-ка воды, да поживее!», «Отойдите, дайте ей свободно дышать!» Кто-то принялся растирать ей руки, кто-то другой постучал по спине — и Ребекка раскашлялась и, отчаянно заморгав, увидела вновь возвращающийся, возрождающийся вокруг нее реальный мир.
— С тобой все в порядке, Бекки?
Голос Эмер звучал взволнованно, это она растирала руки подруги и гладила их.
Ребекка кивнула, огляделась по сторонам. Кругом было множество глаз, но лишь во взгляде одной женщины она сумела уловить и понимание, и жалость. Но Эннис сразу же отвела глаза в сторону, на лицо ей легла тень собственной вины и страха. Сказительница стояла как будто надо всеми, бледное привидение на фоне сгустившейся ночной тьмы.
— Бекки?..
— Со мной все в порядке, — прошептала девушка, не сводя взгляда с Эннис. Потом встала, не замечая устремленных на нее со всех сторон взоров, не видя, что ей протягивают чашку воды. «Выходит, опять, — подумала она. — Как тогда, при музыке. И это несомненное волшебство!»
Она шагнула вперед — и люди расступились, уступая ей путь, а на лицах у них по-прежнему читались удивление и тревога. Эннис увидела, что Ребекка приближается к ней, и хотела было уйти, но девушка поспешила и не дала той возможности скрыться.
За ними следило множество народу, но никто не понял ни сбивчивых слов Ребекки, ни страха, который явно овладел Эннис.
