Действительно, на верхней губе оказалось пятнышко крови. Временами подобное случалось ещё в камере, когда он не слушал, а пел сам. Чем громче была песнь, тем сильнее шла из носа кровь. Или из глаз, как в тот раз, когда он пытался дотянуться до Дальнего Запада через всю ширь океана. «Это цена, которую я плачу, – сказала ему тогда слепая женщина и со значением добавила: – Мы все её платим за наш дар».
– Ничего страшного. – Ваэлин вытер кровь и, потеряв интерес к табличкам, направился к выходу.
Два дня спустя показался мост через Соленку. Ваэлин помнил его деревянным. Теперь же его сделали каменным, шире и прочнее. Фургон подкатил к заставе.
– Король любит строить, – пояснил Джанрил, бросая смотрителю мешочек с монетами за проезд каравана. – Мосты, библиотеки, лечебницы… Сносит старые, строит новые. Кое-кто уже именует его Мальцием-Каменщиком.
– Что ж, не самое плохое прозвище, – отозвался из глубины фургона Ваэлин: он опасался, что на окраинах столицы его могут узнать даже с надвинутым капюшоном. «Куда лучше, чем Мясник, Безумец, Интриган или Захватчик… Хотя Янус все это заслужил».
Они въехали на широкий луг, где из года в год проводилась летняя ярмарка. Там уже расположилось несколько других караванов: странствующие артисты, а также разносчики и ремесленники, которые привезли на продажу свой товар. Артель плотников сооружала деревянный помост для турнира ренфаэльских рыцарей. Ваэлин решился покинуть фургон лишь в сумерках. Попытался всучить Джанрилу последние деньги, понимая, что тот всё равно откажется, и на прощанье обнял менестреля.
– Зачем вам куда-то идти, милорд? – спросил Джанрил, криво улыбаясь: его глаза подозрительно блестели. – Оставайтесь лучше с нами. Простой народ поёт о вас баллады, а кто из благородных обрадуется вашему возвращению? За каменными стенами правят зависть и вероломство.
– Я должен кое-что сделать, Джанрил. Тем не менее благодарю за добрые слова.
Последний раз похлопал музыканта по плечу, подхватил свой мешок и пошёл к городским воротам. Рядом тут же возникла Рива.
– Ну? – поинтересовалась она.
Аль-Сорна продолжал шагать молча.
– Между прочим, мы уже в Варинсхолде, если ты до сих пор не заметил, – продолжила девушка, показывая пальцем на городские стены. – У нас договор.
– Скоро, – ответил он.
– Нет, сейчас!
Он остановился, взглянул ей в глаза и мягко сказал:
– Очень скоро я дам тебе ответ. А теперь, если хочешь, иди со мной, а нет – так оставайся. Уверен, ещё одна танцовщица Джанрилу не помешает.
Девушка посмотрела на ворота со смесью недоверия и отвращения.
– Мы ещё не вошли, а уже воняет, как в нужнике у толстухи, – проворчала она, но последовала за Аль-Сорной.
В детстве отцовский дом казался ему огромным, величественным замком. Он без устали носился по его залам и окрестностям, воображая себя прославленным героем и размахивая деревянным мечом, нагонявшим ужас на слуг и скотину. Вековой дуб, который распростёр ветви над скатом крыши, был великаном: его заклятым врагом, явившимся на приступ крепостных стен. Иногда, с детским непостоянством, Ваэлин превращал врага в друга, и тот баюкал его в своих мощных ветвях-лапах, а мальчик наблюдал, как отец объезжает боевого коня на лугу – примерно на полпути между рекой и конюшней.
За прошедшие годы дом сильно сдал. И не только потому, что мальчик превратился в мужчину. Крыша просела и всем своим видом звала на помощь кровельщика; старая побелка на стенах посерела. Половина окон была заколочена, в остальных не хватало стёкол. Поникли даже ветви дуба: видимо, великан совсем состарился. В одном из окон он заметил огонёк – одна-единственная искорка на все здание.
– Ты здесь вырос? – удивлённо воскликнула Рива.
Пока они шли от западных кварталов к Сторожевой Луке, накрапывавший весь день дождик зарядил всерьёз, капли то и дело срывались с края её капюшона.
– В песнях поётся, что ты якобы выбился в люди из самых низов, а тут целый дворец.
– Какой там дворец, – буркнул Ваэлин. – Обыкновенный замок.
Он остановился перед парадной дверью. Одна из служанок – такая полная, смешливая женщина – называла её «добротной». «Добротная дверь добротного рода». Глядя на позеленевший тусклый колокольчик, Ваэлин задумался о том, сколько людей дёргало его за истёртую, сиротливо покачивающуюся под дождём верёвку. Рядом громко шмыгнула носом Рива. Он вздохнул и позвонил.
Эхо давно отзвучало, когда из-за двери раздался наконец приглушенный голос:
– Уходи! У меня ещё неделя! Так постановил судья! Здесь живёт великий герой альпиранской войны, и если ты не уберешься, он мигом отрубит тебе руки!
Послышался звук удаляющихся шагов. Ваэлин с Ривой переглянулись, и он позвонил снова. На сей раз ждать пришлось недолго.
– Ну, все! Я тебя предупреждала! – Дверь распахнулась, и перед ними появилась молодая женщина с ведром, вонючее содержимое которого она явно собиралась выплеснуть на незваных гостей. – Недельный запас помоев охладит твой п…
Она замерла, увидев Аль-Сорну, ведро выпало из её рук, глаза широко распахнулись. Девушка привалилась к косяку, зажав рот рукой.
