Что-то случилось с нами в те годы. Прежде нас интересовали только свои пастбища, да неприкосновенность своих границ. Редкие набеги на ближайших соседей за славой и добычей мало что меняли в веками устоявшейся жизни горцев, и были делом тоже по-своему привычным и рутинным.
Но бесконечные просторы и богатства мира, в который мы вышли, постепенно поселили в душе неуемную жажду. То была не просто жажда добычи или могущества. Будь это так, еще во времена молодости моего отца, мы осели бы на отбитых у пиктов аквилонских равнинах, засеяв их рожью, пустив своих коз и овец по их лугам. И через два или три поколения превратились в народ земледельцев, охраняющий свои угодья от кочевников.
Но видимо слишком долго киммерийцы провели в туманных горах, слишком голодны были их сердца и глаза. Можно насытить живот, но никогда - сердце.
С каждым годом из народа, вынужденно сорвавшегося с места, мы все больше обращались в кочевников. Мы шли вперед лавиной, но эта лавина придерживалась определенного порядка.
Прежде мы сражались в основном пешими, а сейчас будто приросли к спинам лошадей.
Прежде мы годами держались своих родных ущелий, теперь каждый год становились на стоянку на новом месте. Мы запахивали землю, пускали пастись скот, а потом снимали урожай, и шли дальше, гоня перед собой растущие стада.
Но это было не мирное кочевье в безлюдной бескрайней степи, какие ты, внук мой, должно быть помнишь по дням своего отрочества. Нет, каждый шаг давался с боем. Мы рассеивали перед собой хайборейцев и пиктов, которые над ними властвовали, а за нами следом шли асы и ванны.
Ты никогда не увидишь ничего подобного.
Величественные города прошлого были заброшены или лежали в руинах. Среди древних храмов и дворцов разбивали свои лагеря наши вожди.
Не все хайборейцы сгинули без следа, часть их смешалась со своими завоевателями. Но если сами хайборейцы и не погибли, то погиб мир, который они построили до того. Люди забывали имена своих старых богов. Среди них почти не осталось мудрецов-книжников.
Я помню их, этих людей, которые уходили в прошлое, даже будучи живыми и полными сил. Они оставались позади, среди остатков своего мира, становясь призраками до того, как переставали биться их сердца.
А мы, киммерийцы, все шли вперед.
Мы разбили пиктов, пройдя огнем и мечом то, что прежде было сердцем Аквилонии.
Но, не останавливаясь, мы повернули на Восток.
О, если я начну перечислять те сражения и вспоминать имена вождей, что вели нас, этот рассказ станет бесконечным! В другой раз, внук мой, в другой раз.
Когда мне было тридцать лет, мы опрокинули новую гирканскую орду на землях, что некогда были древним королевством Бритуния.
И опять пошли дальше.
Говорят, во все времена народы Востока стремились на Запад, что бы увидеть море, в которое садится Солнце.
И это, конечно, правда.
Но правда и то, что народы Запада всегда мечтали увидеть место, где Солнце рождается.
Конечно, и сказочные богатства городов Востока манили нас, когда мы, перевалив горные хребты старой Заморы, обрушились на Туран.
Прошло не так уж много времени - одно поколение успело сменить другое, а киммерийцы, что дрались с армией Тогака, не узнали бы в тех людях, что вышли к Султанапуру, своих сородичей.
Мой отец в то время уже давно был мертв, пал в бою где-то в Гандерланде и я стал главой семьи. Но времена изменились, и от главы семьи теперь требовалось не только следить за неприкосновенностью семейного пастбища и капища, улаживать ссоры между родичами и резать во время пиров запеченную тушу барана.
Нет, теперь нам нужны были пленники и добыча, пиры сразу для сотен воинов, кровавые игрища в честь наших павших героев. Мы все еще были киммерийцами, несли с собой наши законы чести и имена наших богов, которые тогда будто проснулись, требуя все больше золота и крови.
С тех пор, как мне исполнилось тринадцать, я не хотел ничего кроме славы.
А когда мне исполнилось тридцать, я обрел ее больше, чем рассчитывал. У меня было три дюжины всадников, которые считали меня своим вождем. У меня было больше дюжины наложниц. Когда я ставил шатер, в нем могло поместиться больше полусотни человек, хотя для этого и приходилось потесниться.
Мое знамя тогда составляла почти сотня вражеских скальпов и лошадиный череп.
Я принадлежал клану ротай, который еще во времена нашего затворничества в горах отличался любовью к лошадям и умел сражаться конным. Сейчас, на бескрайних просторах Востока мы стали с конями единым целым. Не помню, кто и когда принес первую жертву лошадиному богу. Но потом я сам зарезал не одного пленника, чтобы окропить его кровью выбеленный череп, призывая себе удачу в бою.
Ты, должно быть, бывал в городах Турана.
Теперь они лишь тень себя прошлых.
Султанапур продержался все лето и осень, но в день зимнего Солнцестояния мы взобрались на стены и устремились внутрь.
Резня была страшной, а добычи мы набрали столько, что колеса наших повозок зарывались даже в сухую каменистую землю.
Потом случилось что-то совсем уж необычайное.
