Подключение к этому конфликту «России» понятно, если иметь в виду прежде всего спор об истинной популярности у читателя, о том, какое издание может рассчитывать на пороге двадцатого века на читательский успех. Позиция пытавшегося встать над «улицей» «Северного курьера» и поддержавшей его в полемике с «Россией» газеты «Сын отечества» была подвергнута полному ядовитого сарказма разгрому в фельетоне Амфитеатрова, писавшего, что «все газеты можно разделить на два типа — одни по отпечатании поступают на улицы, где производится их розничная продажа и по которым разносят их подписчикам, другие по отпечатании перевязываются в полном комплекте веревкою и складываются в редакционный чулан. Первые газеты издаются, конечно, для улицы, вторые — для мышей редакционного чулана. Не будучи одержимы мышелюбием, мы предпочитаем принадлежать к первому разряду, охотно предоставляя „Сыну отечества“ вполне заслуженную им и неотъемлемую честь быть образцовым представителем чуланной литературы»[856].
Вся эта свара сопровождалась различного рода взаимными оскорблениями. Ухтомский на суде чести, по свидетельству Суворина, заявил, «что „Северный курьер“ основался для того, чтобы возвратить симпатии молодежи „Новому времени“». Каким образом это могло произойти — «никто понять не мог бы». Издатель «Санкт-Петербургских ведомостей» считал, что издатель «Северного курьера» «не имел права обличать высший свет, ведущий развратную жизнь, потому что он сам ведет развратную жизнь, а жена его (известная актриса Л. Б. Яворская. —
В общем, журналистский мир был отражением, по словам Дорошевича, все тех же «элементов» русской жизни, когда «консерваторы презирают либералов», а о «единственном консерваторе, которого не презирают либералы», князе Ухтомском, в консервативных газетах «пишут в „уничижительном тоне“, прозревая в нем „либеральные поползновения“» (II,53). И публицисты газеты «Россия» здесь не были исключением. Допрошенный в жандармском управлении в связи «с получением адресов нелегального содержания» в годовщину «Северного курьера» Арабажин жаловался, что «гг. Амфитеатров и Дорошевич намекали весьма недвусмысленно на какое-то его темное прошлое, уверяя, что он некий „таинственный незнакомец“, „голос из оврага“, т. е. сыщик из повести Чехова»[858]. И в самом деле: полегчало ли «России», когда на либеральном газетном фланге образовалась ощутимая пустота после закрытия властями «Северного курьера» в декабре 1900 года? Всего через год настанет черед и самой «России».
Увы, в ту пору либерализм также нередко принимал форму достаточно ортодоксальную. Образ «либерального полицейского участка», откуда постоянно слышатся соответствующие окрики, не раз возникает в фельетонистике Дорошевича. «Мы так долго жили с околоточным надзирателем, — самокритично признается он, — что даже, будучи либералами, остаемся в сущности околоточными»[859]. Подтверждается наблюдение Щедрина о том, что старинная распря между либералами и охранителями постепенно вырождается («Благонамеренные речи»). Не случайно и парижский журналист замечает автору фельетона, рассказывающему о восторженном чествовании во Франции некоего генерала Пупкова как символа франко-русского единения: «Вы не имеете права либеральничать!» И вообще: «Французский социалист не может быть в дружбе с русским либералом» (II, 144–145). На Западе таким образом российский либерализм воспринимается как нечто противоестественное. В день 500-летия со дня рождения Гутенберга Влас пишет о газете «Благомыслящий обыватель», которая «осмелела настолько, что в числе приехавших в город одного важного господина назвала „просто превосходительством“ вместо „высокопревосходительства“»:
«Департаменты были взволнованы.
— Так даже в „Голосе“ не писывали!
— „Голос“! Что „Голос“? Тут „Колоколом“ пахнет-с! „Колоколом“!
И „это пресса, „шестая держава““!»[860]
