«Как журналист я, конечно, не могу любить тех, кто закрывает газеты, — и не презирать тех, кто делает это во имя свободы.
Бедные газеты!..
Газеты закрываются при реакции. Революция первое, что делает, — закрывает газеты».
Нужно было признать: «То, о чем не смел мечтать совет министров, сделал совет рабочих депутатов».
Закрытие газет — этого он не мог простить никому, ни царской власти, ни революционерам. О последних сказал с той же откровенностью:
«Я не против революционеров. Зачем.
Хотят сделать мир лучше?
Какое почтенное безумие!
Умерла ли революция?
Нет.
Что такое революция?
Организованное недовольство.
И я не вижу ничего, что было бы сделано „ко всеобщему удовольствию“…
Я не хочу быть злым к вождям революции.
Это все — ветераны.
Но ветераны Мукдена, Ляояна, Цусимы.
Не будем смеяться над этими генералами, чтобы не вспоминать об их погибших солдатах <…>
Они заплатили дорого — живут в Париже.
Мы заплатили дороже — должны переживать реакцию.
Реакция после нашей революции!»[1028]
Так он напишет в 1907 году. «Наша революция», стало быть — и его. Противник вооруженного решения проблемы государственного переустройства, обвинявший сбежавших на Запад «генералов революции» в манипулировании судьбами тысяч людей, ставших жертвами «усмирительных действий» со стороны власти, он в очерке о Лентовском буквально поет гимн восставшей Москве: «Ты одна, в страшном декабре страшного года, романтически дралась на баррикадах, в то время как другие — трезвые реалисты, города, — очень основательно — находили, что:
— Баррикады — это романтизм!
Из тебя не вытрясешь ничем твоего романтизма!»[1029]
В 1913 году он напомнил:
«В октябрьские дни 1905 г. на улицах было много всего.
Но одного не было:
— Пьяных не было.
Как это объяснить?
В те дни, когда действительно строится жизнь, когда сердце полно надежд на лучшее, когда груди дышится вольно, — народ, оказывается, не пьет»[1030].
Но есть в революции то, чего он никогда не сможет принять. И не только уничтожения свободы печати. Рядом с романтически настроенным борцом за свободу, студентом, рабочим, оказался и даже стал «задавать тон» погромщик, хам, который у Горького рядился под свободолюбивого босяка. Совсем недавно, на рубеже столетий, захваченная творчеством автора «Челкаша» и «На дне» интеллигенция верила, что ей показали подлинное лицо народа, и «надеялась, что народ „по дороге“ раздобудет для нее сносные условия существования». Но вот настал 1905 год и все увидели, что «Сатин, провозглашавший: „Человек — это звучит гордо!“, „очень даже свободно“ нанялся за 50 копеек в союз русского народа плясать на похоронах Баумана», что «Коновалов <…> тот самый, который „скрежетал зубами“ и катался по полу, читая у Костомарова, как мучили Стеньку Разина <…> в Одессе, черт знает для чего, из „махаевщины“, сжег порт, напился, как свинья, из лужи рому из разбитой бочки и мертвецки пьяный, как чурбан, сгорел в им же устроенном диком и бессмысленном пожаре»[1031].
