По распоряжению Сталина в это время для политической борьбы с инакомыслящими были введены "Суды чести" (115). Название было взято из обихода российской армии времен правления царей, но, конечно, ничего общего с офицерскими судами чести не было. Именно в этот суд постановила передать "Дело Жебрака" о его антипатриотической статье в журнале "Science" парторганизация Тимирязевской академии. "Суды чести" могли быть образованы только при центральных ведомствах страны, и потому делом Жебрака могло заняться Министерство высшего образования. Министром в это время был близкий к Лысенко человек — С. В. Кафтанов. "Суд чести" Министерства в соответствии с приказом Кафтанова (116) возглавил начальник Главка Министерства И. Г. Кочергин — хирург по специальности, а членами стали заместитель министра высшего образования СССР член-корреспондент АН СССР А. М. Самарин, член коллегии профессор А. С. Бутягин, доценты Н. С. Шевцов, Г. К. Слуднев, представитель профсоюза О. П. Малинина и товарищ А. А. Нестеров (последний товарищ имел к воспитанию непростое отношение — он был представителем ведомства госбезопасности, отвечавшим за ведение дел в высшей школе).
Прежде чем приступать к открытому слушанию дела в "суде", было решено провести "предварительное слушание", что-то вроде следствия, чтобы выяснить степень вины "подсудимого". Оно продолжалось три дня — в пятницу тринадцатого октября и в понедельник и вторник — пятнадцатого и шестнадцатого октября. На него и были вызваны те, кто написал письма протеста в "Правду", а также те, кого Жебрак "оскорбил" своей статьей. Итак, Лисицын, Сабинин, Дубинин, Радаева были вызваны одновременно с Презентом, Глущенко, Турбиным, И. С. Варунцяном на следствие, плюс к ним из Тимирязевки были приглашены дать свои показания директор академии В. С. Немчинов, секретарь парторганизации Ф. К. Воробьев, член парткома доцент Г. М. Лоза и профессора П. Н. Константинов, Е. Я. Борисенко и И. В. Якушкин.
Собранные свидетельские показания были полярно противоположными. Ученые (Лисицын, Константинов, Сабинин, в какой-то степени Дубинин и Борисенко) выразили несогласие с положениями статей в "Литгазете" и "Правде", а команда лысенковцев вместе с руководством Тимирязевки и её партийными руководителями резко поступок Жебрака осудила (117).
Сегодня нелегко восстанавливать события той поры, но все-таки некоторые факты известны. Мы увидим ниже, например, что в министерство приезжал влиятельный в то время партийный начальник Суворов и рекомендовал дело прекратить. Поверить в то, что он пошел на такой шаг по собственной инициативе, невозможно. Получить разрешение он мог или от своего непосредственного начальника — Г. Ф. Александрова, или у еще более высокого босса — А. А. Жданова. Но, как уже было сказано, именно в это время в секретариате ЦК партии появился новый человек — М. А. Суслов, который вскоре займет место Жданова. Однозначно, что при всем совпадении основных взглядов два партийных лидера различались в своем отношении к Лысенко. Суслов, как показала вся его жизнь, действовал как его безусловный покровитель и защитник. Он несомненно мог использовать сложившуюся ситуацию в своих целях и мог действовать совсем не в том направлении, как действовали Жданов, Александров и Суворов. История с "Судом чести" это отразила.
А на изменение отношения к Лысенко в верхних эшелонах партийной власти именно в это время указывает факт, обнаруженный полвека спустя в Архиве Президента РФ сыном Н. И. Вавилова Юрием Николаевичем. Он нашел письмо Лысенко Сталину, датированное 27 октября 1947 года, и ответ Сталина (118), написанный тремя днями позже и отправленный 31 октября 1947 года по-видимому с курорта.
Оказывается, Сталин теперь еще пристальнее следил за Лысенко и ждал от него успеха в важном деле — выведении чудо-пшеницы с ветвящимся колосом. Мешочек с 210 граммами такой пшеницы в 1946 году ему вручил лично Сталин. Лысенко, отлично знал, что из затеи ничего путного получиться не может (см. об этом в следующей главе), но обещал тем не менее Сталину резко увеличить производство пшеницы в стране и этим снова укрепил веру вождя в свое научное могущество. В лето 1947 года лысенковцы начали срочно размножать семена ветвистой пшеницы, полученные от Сталина. В Одессе, Омске, в селе Мальцево Шадринского района Курганской области и в Горках Ленинских их высеяли, и якобы в "Горках Ленинских" Авакян сумел за один сезон так их размножить, что к осени собрал "327 килограммов, т. е. в 1635 раз больше, чем было высеяно" (119). Лысенко писал Сталину, что уже
" в 1949 году… можно будет… примерно… 100 центнеров с гектара… получить с площади 100 гектаров… в 1950 году… засеять 15 тысяч гектаров… в 1951 году, засевая только 50 тысяч гектаров, можно будет иметь 500 тысяч тонн пшеницы для Москвы…
…эта фантазия буквально меня захватила, и я прошу Вас разрешить нам проведение этой работы в 1948 году, а потом, в случае удачи этого опыта, помочь нам в деле дальнейшего развертывания этой работы" (120).
