Исходя из этого постулата, он и просил собравшихся выступать21.
Обсуждение проблем медицины пошло по двум уже наезженным колеям: большая часть выступавших в жестких тонах осуждала идеологических диверсантов, а меньшая часть — в вялых и безликих фразах "уклонялась" от резких осуждений, но фактически лишь помогала своей аморфностью усиливать "принципиальную" позицию жестких критиков. И лишь считанные единицы стояли незыблемо на своих позициях, ни от чего не отрекались и ничего не признавали в этой критике.
Клеймили больше всего (по иронии судьбы) даже не генетика, все-таки среди медиков их почти не было в те годы, а теоретика биологии, человека, не раз выступавшего с сомнениями в правоте генетических построений (правда, вполне корректными и позволительными для такого крупного ученого), — Александра Гавриловича Гурвича, директора Института экспериментальной биологии. Нужно было кого-то бить, и нашли козла отпущения. Возможно, не последнюю роль в таком выборе именно Гурвича сыграли два обстоятельства. Во-первых, создатель теории биологического поля Гурвич был одним из наиболее авторитетных ученых-теоретиков в России первой половины XX века, но далеким от мичуринцев. Во-вторых, он считал, что может существовать и особая "жизненная сила" — Гурвич был виталистом и за это уже не раз становился объектом нападок марксиствующих биологов (так, еще в 1926 году на него обратила свой гнев старая большевичка, совершенно безграмотная, но весьма воинственная О. Б. Лепешинская /193/, получившая, наконец-то, после сессии ВАСХНИЛ возможность для широкой пропаганды своих антинаучных взглядов).
Обвиняли в грубых ошибках и другого выдающегося сотрудника Института экспериментальной биологии — профессора Леонида Яковлевича Бляхера, охаивали труды известного невропатолога Сергея Николаевича Давиденкова, использовавшего генетические подходы в описании болезней человека, и академика Орбели. Главный погромщик, выступивший на заседании, профессор И. И. Разенков, характеризуя как неверные работы этого всемирно известного ученого, требовал:
"Недопустимо, чтобы в Институте [эволюционной физиологии, директором которого был Л. А. Орбели — В. С.] продолжали работать глашатаи моргановского направления" (194).
Многие из выступавших, те, кого раньше, по их мнению, "зажимали" ученые с "буржуазным" мировоззрением, теперь поняли, что настал час отмщения, — и громили, что называется от души своих научных противников, требовали воздавать им "должное", заодно убрав из науки "рутинеров". Так, Лепешинская уверяла, что морганисты и их сторонники
"ей и ряду других научных работников не только не создавали условий для творческих изысканий, но и мешали и третировали" (195).
М. М. Невядомский жаловался:
"Я в течение 30 лет доказываю, что раковая клетка является паразитическим микроорганизмом, она развивается эволюционным путем из тельца вируса… но в руководящих научных медицинских кругах замалчивается этот замечательный факт" (196).
(Нелепость "замечательного" факта, равно как и вненаучный характер аналогичных рассуждений Лепешинской о "превращении живого вещества в клетки", конечно, была ясна любому грамотному биологу, однако теперь можно было говорить всё, что угодно, _ час настал).
Заслуженные партийцы, проявившие себя еще в начале 30-х годов в Обществе биологов-марксистов, — Б. П. Токин и Г. А. Баткис — говорили о том, что все пробелы в работе медицинских учреждений — не случайны, что они — плод забвения заповедей марксизма-ленинизма, пренебрежения партийной идеологией.
"Это не случайно, — твердил Баткис, — …разве не обязаны были работники института экспериментальной биологии заняться проблемами мичуринской эволюционной теории, ее специфическим приложением к медицине" (197),
видимо, не осознавая, что никакой мичуринской эволюционной теории просто не существует.
А старый ленинец, первый нарком здравоохранения в правительстве Ленина — Н. А. Семашко, тоже с жаром выступивший в числе критиков антинаучных взглядов, шел еще дальше и квалифицировал вейсманистов-морганистов как страшных врагов человечества, приписывая им такое, что ни один генетик никогда не предлагал:
"Если ученый придает решающее значение генам, то… он признает биологический фатум. Это значит — закрывайте родильные дома, свертывайте профилактическую сеть, ибо они помогают и поддерживают слабых "засоряющих" расу. Вот к каким зловещим практическим выводам может привести вейсманизм" (198).
Но нашлись ученые, кто не пожелал раскаяться и остался твердо стоять на научной платформе. Таких людей было немного, но они были.
"Я не согласен и не соглашусь с вашим мнением, — возразил Лепешинской Д. Н. Насонов, — что клетки могут возникать из… какого-то бесструктурного вещества" (199).
Бескомпромиссно выступил Г. Ф. Гаузе, который в эти годы был одним из руководителей советской программы по получению антибиотиков.
Заключая дискуссию, академик-секретарь АМН СССР проф. С. А. Саркисов с показным удовлетворением подчеркнул, что заседание
