Повторявшиеся этими людьми утверждения об озабоченности улучшением сельскохозяйственной практики отражали два существенных для оценки лысенкоизма момента — с одной стороны, собственный низкий уровень творческой активности лысенкоистов и их неспособность (естественную в условиях недообразованности) к глубоким исследованиям, а, с другой стороны, рожденный Лысенко особый метод делания науки, вернее науки в кавычках, — метод рассылки по колхозам анкет и оправдывания пользы от своих нововведений на основе якобы сообщаемых в анкетах цифр. В то же время анализ повседневной практики лысенкоистов показывает, что на самом деле ни Лысенко, ни его последователи на самом деле никоим образом результатами "народных опытов" не пользовались и от них не зависели. Постоянные апелляции лысенкоистов к простым колхозникам были примитивной и пустой в своем содержании политической игрой.
В то же время следует заметить, что и сам Лысенко и его ближайшие сподвижники не должны рассматриваться как люди недалекие и примитивные. Они, действительно, были людьми полузнания, не прошедшими серьезную научную школу, но это были умные и тонкие политиканы, лица, прекрасно разбиравшиеся в людях, их психологии, весьма флексибильные к любым изменениям политического климата. Они были хорошими организаторами, как правило, прекрасно ораторствовали на популярные темы и легко приспосабливались как к среде партийных начальников, так и к простонародью. В новом обществе их поведение неизменно встречало хороший прием и рождало симпатии.
Постепенно, шаг за шагом, Лысенко теснил с "поля битвы" тех, кто оставался на чисто научных позициях, и каждая маленькая победа над ними не только не подрывала его реноме, а, напротив, прибавляла веса к его авторитету в глазах руководства и большинства простых людей "на местах".
В целом, зарождение лысенкоизма и тем более разрастание его были закономерными, вытекали из причин социальных, отражали реалии складывавшегося общественного порядка. Аналоги лысенкоизма можно найти не только в биологии, но и во всех других отраслях советской науки, а научные деятели, поступавшие сходным образом, имелись во множестве. И поэтому приходится с болью за советское общество признать, что если бы на сцену не вышел человек по фамилии Лысенко, его место неминуемо занял бы другой такой же деятель, фамилия которого звучала бы иначе, но основные действия которого были бы такими же. Так складывались нормы поведения в те времена, что для любителя триумфов иного пути не было, в таком поведении заключалась железная закономерность Cистемы.
"Нет! — воскликнул я, — воспитание великое дело, и мальчиков надо пороть под латинской грамматикой".
"Приятно и даже соблазнительно властвовать над людьми, блистать перед другими, но есть в этом и некий демонизм, опасность".
За годы, пока я собирал материалы об истории лысенкоизма, читал речи, статьи, книги, разыскивал живых свидетелей тех лет, знавших лично героев случившейся драмы, — и из лагеря Лысенко, и из среды ученых, противостоявших ему, — я невольно сживался с образами этих людей, они мне грезились наяву и во сне. Их голоса звучали, как живые. Я снова видел перед собой Трофима Денисовича, каким видел его в студенческие годы, — в вечно сереньком балахоне, в помятом пиджачонке и в штанах с сальными пузырями, вздувшимися на коленках. Его надтреснутый голос прорывался из строк статей и докладов. Его сухая жилистая фигура, казалось, могла появиться в дверях. И мне хотелось бы еще раз увидеть его, усесться за длинным столом в его маленьком неуютном кабинетике в Тимирязевке, никак не соответствующем его величайшему посту, но так соразмерному с его собственным неказистым видом.
В те годы я сам ходил в шитом-перешитом продувном пальтишке, вечно недоедал и не задумывался над тем, а почему богатый академик и к тому же президент щеголяет в таких нарядах? Что это — поза, демонстрация самого престижного в те годы пролетарско-крестьянского происхождения или внутреннее кредо, отражение цельности натуры, сущности этого сильного человека, целиком и полностью отданного делам и не желающего знать ничего о внешних атрибутах, модных портных, добротных вещах?
