Власть и слава полностью

Рационализируй, казалось, ответил его разум, или ты сойдешь с ума от полной неопределенности. Обоснуй из того, что тебе известно. Химический элемент характеризуется числом электронов вокруг ядра. Изменив их, вы меняете и сам элемент. Но ядро, в свою очередь, определяет свой заряд числом электронов, которыми может управлять. Если ядерный заряд изменен, то это… это кристаллическое состояние… становится постоянным. Если же нет, то это должно означать, что продолжается постоянная бомбардировка, которая уносит или, напротив, добавляет электроны к атомам на этой тропе. Изменение не было бы постоянным, потому что исходный заряд ядра оставался бы прежним. Спустя какое-то время лишние электроны будут отброшены – или другие получены, – чтобы восстановить баланс. И тогда я снова стану нормальным. Так и должно быть, – сказал он себе, – потому что Ван Хорнанг прошел этой дорогой. И вернулся нормальным. А нормален ли он?

Вопрос безответным эхом отозвался в его голове. Еще секунду Миллер полежал неподвижно, затем попытался овладеть своим инертным телом. И на этот раз, чуть-чуть, но он почувствовал, как мышцы шевельнулись…

Казалось, прошло ужасно много времени, прежде чем он обнаружил, что может открыть глаза. И он осторожно осмотрелся.

ОН БЫЛ НЕ один. Он лежал на чем-то жестком и плоском. Хрустальный купол изгибался наверху, не очень высоко, но так, что казалось, будто лежит он в каком-то хрустальном ящике… В гробу, мрачно подумал он и сел, очень осторожно, словно сам был хрустальный. Мышцы казались жесткими, словно сущность переливающейся тропы все еще проникала в его тело.

Купол, казалось, обладал странными свойствами, потому что все, что через него виднелось, было искажено каким-то странным образом так, что болели глаза, если он попытался вглядеться в то, что лежало за пределами гроба.

Миллер увидел столбики золотых деревьев, листья которых шевелились и блестели в постоянно изменяющихся призмах света. Что-то, похожее на туман, медленно вилось среди этих невероятно цветастых деревьев. Цвет же самого тумана было невозможно определить сквозь купол. Никто никогда еще не видел такого оттенка, а потому у него не было названия.

Плита, на которой он лежал, была такой же переливающейся фиолетово, как и тропа. Если это тропа перенесла его сюда, то он не понимал, почему его оставили лежать в хрустальном гробу. Но все же очевидно, это был конец движущейся тропинки, и так же очевидно, что силы, сковавшие его неподвижно, теперь исчезли.

Нестабильные атомы держались только благодаря этой силе, и когда силы не стало, они вернулись к исходному состоянию. Миллер снова был свободен, но был одеревенелый, чувствовал головокружение и не был уверен, не приснились ли ему человеческие голоса. А если приснились, то это был кошмар. Он содрогнулся, вспомнив тонкий, бесчеловечный смешок и обещание чего-то ужасного.

Миллер встал, очень осторожно, озираясь. Теперь почти исчезли искажения за хрустальной стенкой. Гроб стоял в роще золотых деревьев, и, за исключением тумана и мерцающих листьев, ничего не шевелилось. Он осторожно протянул руку, чтобы потрогать хрустальную стенку.

И рука прошла через нее. Раздались звуки, точно высокие музыкальные ноты, невыразимо сладостные, и хрустальный гроб внезапно рассыпался на блестящие кусочки, которые упали на землю со звуком дождя. Красота на мгновение стала почти что болезненной. Он никогда прежде не слышал такой музыки. Она же красивее, чем человеку вообще позволено услышать, смущенно подумал он. Есть чувства настолько стремительные, что могут повредить человеческие нервы.

Он стоял, больше не защищенный куполом, оглянул деревья и туман, и понял, что купол был вообще ни при чем. Эти невероятные цвета и оттенки вовсе не были искажениями в хрустале – они были реальны. Он сделал осторожный шаг, трава под ногами была такой мягкой, что даже через подошвы обуви он чувствовал ее нежность.