– Да ну вас! – негодовала Марина. – Пётр Великий не только Северную войну вёл со шведами, но и фонтаны строил, устраивал праздники, высаживал сады. Вокруг были война, голод, разруха, а тут вдруг – сады и фонтаны. И не для элиты, а для всех людей. Потому что если война идёт, люди должны не терять вкус к жизни, иначе никто уже не станет за эту самую жизнь сражаться. А у нас чего тут терять, за что сражаться? За эти сараи, за эти безрадостные хари, опухшие с вечного перепоя?
– После твоего Дня города перепоя ещё больше будет. Обопьются все и будут по канавам валяться. Чего же хорошего?
– Почему обязательно так? Почему именно по канавам?
– А как же иначе? У нас иначе не умеют.
– Почему не умеют? Почему у нас только пьянство поощряется? – задавала риторические вопросы Маринка. – Почему у нас нет ни любительских спектаклей, ни домашних театров, как в старые добрые времена. Наши деды практически все на аккордеонах умели играть, в семидесятые молодёжь на гитарах бренчала, а сейчас даже этого нет. Куда всё делось, люди? Все умеют только матом лаять, да драться.
– Мой дома каждый вечер такой «спектакль» устраивает, что и в театр ходить не надо, – хохотнула Люба Ромашкина и добавила хмуро: – Марина, ну зачем тебе этот День города? Опять будет пьянка с потугами на праздник. Мужики обопьются и будут бегать по округе, как кони настёганные. Потом опять неделю работать никто не сможет. Тебя же бабы местные заклюют потом, что у их мужиков появится лишний повод нажраться.
– Не заклюют. Я сама, кого хочешь, заклюю. Я вообще Авторитета подключу к этому делу!
– Тебе жить надоело?
– Надоело! Это вообще не жизнь.
Авторитет был привязан к своей жене. С ней ему вообще повезло. Сам выбирал! Хоть была она ему дана словно судьбой, но всё же это был его сознательный выбор. В нынешний век мужской пассивности в плане создания семьи немногие мужчины и знают, что это такое. Женят их абы как на себе сами бабы, поэтому почти у каждого есть право воскликнуть в случае чего: «Проблемы в семье – не моё дело. Сама создала – сама и справляйся, а мне
Жена его никогда не доставала по пустякам, не теребила только потому, что он у неё есть, так чего бы о себе не напомнить. Только однажды, когда он ещё работал на заводе в Ленинграде, она позвонила туда посреди рабочего дня и попросила передать, чтобы он срочно ехал домой, ничего толком не объяснив. Был какой-то нервный день, что-то сильно раздражало, а тут ещё этот звонок. Он подумал, стряслось что-то серьёзное, зная, что жена не станет вызывать просто так. Приехал домой за сто километров, весь на нервах, она была какая-то растерянная, сказала, что её сильно знобит. А его вызвала, потому что… просто соскучилась! И ещё ей показалось, будто с ним что-то случилось… Он не дал ей договорить, разорался, что за бабские капризы, ради которых он должен мотаться туда-сюда на такие расстояния, да ещё два часа гадать, что же случилось. Запретил ещё когда-либо так делать без уважительной причины. Построил, что называется. Подстёгивал молодой эгоизм, что вот теперь так и пойдёт, будет его постоянно дёргать: иди сюда, да вот туда, не знаю, куда. Хлопнул дверью и укатил обратно, опять на сто километров. Приехал на работу и узнал, что в его отсутствие произошла авария в цеху, два человека погибли, трое сильно травмированы током, один потом умер в реанимации. Он всегда был острожным, даже хитрым, остро чувствовал опасность, но тут сомнений не было, что его зацепило бы непременно. Вспомнил странное поведение жены, как её трясло, как она через силу улыбалась, даже когда он орал на неё. Как она деликатно попросила беречь себя, когда уходил, а он только обронил что-то хамское. И ещё больше разозлился, что она на него никогда не обижается, словно не воспринимает всерьёз. И это не овечья покорность, которую он терпеть не мог даже в женщинах, а некая мудрость: на людей глупо обижаться – они другими не станут. Только нервную энергию на обиды потратишь, а для жизни с ним этой энергии надо за семерых.
