Довелось повидать, как сопровождает великого князя Ивана Старшего его охрана из дворян. Сам князь показался послу красивым, высоким, стройным, и глаза его насквозь пронизывали. Не случайно бояре именовали его государем.
Всё в Москве удивляло Контарини, особенно торжище с обилием хлеба и зёрна, мяса и птицы, рыбы и скота в загонах, сена и дров.
В торговые дни торжище расползалось до Москвы-реки, выбиралось на лёд.
Приезжали на Русь в Москву гости из Ганзейского союза, ляхи из земли польской и торговцы с Востока.
До самого отъезда из Москвы любовался Амброджо русскими женщинами, их красотой: розовощёкие, глазастые, а уж такие весёлые, что послу венецианскому, глядя на них, самому хотелось смеяться.
Москву Контарини, посол дожа венецианского, покидал с сожалением…
Сентябрь на Руси листопадом именуют. В тихий погожий день едва слышно потрескивают, отделяясь от ветвей, листья и, кружась, медленно опускаются на землю. Обнажаются деревья, стелют на землю пёстрый ковёр.
В многоцветье лес: коричневый, зелёный, багряный.
В сентябре по деревням и сёлам крестьяне выжигают утолоченное стадами жнивьё и запахивают зябь на весну. Редкой щетиной пробивается на чёрном поле рожь, дожидается снега.
С утра и допоздна висит над деревнями и сёлами перестук цепов и пахнет обмолоченным хлебом.
Но в Угличе и Волоцке не этим жили. В княжеских и боярских палатах суетно укладывали в кованые сундуки меха и одежды, скатывали заморские ковры, прятали в ларцы драгоценности.
На хозяйственных дворах выкатывали из-под навесов кареты и колымаги. Кузнецы перетягивали шины колёс, проверяли телеги, перековывали коней.
Потом загружали телеги, увязывали, накрывали вычиненными шкурами. Наконец в один из первых морозных дней княжеские поезда тронулись в дальний путь.
А через неделю в сопровождении трёх сотен служилой челяди выехали и сами князья Андрей и Борис.
Направлялись братья великого князя в Новгород Великий, но в пути прознали, что государь московский уже вершит свой суд над крамольными новгородскими боярами.
И тогда Андрей и Борис повернули поезда в Великие Луки, поближе к литовскому рубежу. Здесь, они были уверены, получат покровительство Казимира, тем паче что он уже выделил на прокорм княжеских семей и челяди городок Витебск.
Едва тревожная весть докатилась до Москвы, Иван Третий созвал Думу.
Бояре были озабочены, и никто не подал голоса в защиту мятежных князей. Только глуховатый старец князь Стрига-Оболенский, шамкая беззубым ртом, протянул:
— Токмо без крови, государь. Не надобно крови!
Подняв пять сотен отборных дворян и взяв с собой воеводу князя Холмского, Иван Третий выехал вдогон братьям.
Ехали спешно, коням и людям редко давали отдых, по многу вёрст не слезали с седел.
Впереди, рядом с трубачом, везли княжескую хоругвь, символ власти.
Скакали бок о бок кони великокняжеский и Холмского. Иван говорил редко, князь тоже больше молчал. Но мысли были одни: не упустить мятежных князей, чтобы рубеж русский не перешли. Иван Третий, качая головой, сказал:
— Унижение какое, князья русские за рубежом хлеба и милости намерились просить. Стыдоба! Прознал бы про это отец наш, великий князь Василий! Не довёл до этого Господь!
Не ответил ничего князь Даниил, но с государем согласен, хотя княжеские обиды ему понятны. Силён в русских князьях удельный дух.
А Иван Третий продолжал:
— Каков князь тверской Михайло Борисыч? Вишь, по своему уделу дозволил мятежникам проехать! Вот ты, князь Даниил, тоже тверич, как мыслишь, прав ли Михаил?
Холмский не ответил. А великий князь усмехнулся:
— Тебе и говорить нечего. Тверь завсегда с Москвой соперничала. Аль не так?
Солнце уже клонилось к закату, когда показались стены и церковь.
— Настигли, избавил Господь от позора! — промолвил Иван Третий.
В открытые ворота въехали на рыси. У двери дома посадника стояли братья Андрей и Борис. Великий князь соскочил с коня, холодно обнял братьев, сказал с укором:
— В Литву торопились? Аль чужбина сладка? Борис прервал великого князя:
— Ты нас, брате, не кори. Мы при тебе и в своих уделах чужаками живём!
— В чём же?
— Обид наших не ведаешь? — вмешался Андрей.
— Коли так, братья, тогда ведите в хоромы да за столом и выскажетесь, — ответил великий князь и первым вошёл в трапезную.
Когда уселись, Иван разлил мёд по чашам.
— Вот теперь я вас слушать буду, какие обиды чинил и в чём грехи мои? — спросил чуть охрипшим голосом. — Всё, всё высказывайте, братья мои единоутробные, и пусть Господь нам судьёй будет.
В трапезной мрачно и темно. Девка внесла зажжённую свечу. Воск оплавлялся, стекал в поставец. Огонёк выхватывал лица князей, бородатые, насупленные. Иван провёл по волосам пятерней.
— Так кто из вас начнёт, ты, Борис, или ты, Андрей?
Отрезав от куска вяленой солонины краешек, князь Иван сосредоточенно пожевал.
— Доколь, государь, ты на нас свысока глядеть будешь, в скудости нас морить? Аль мы безродны? — не сказал, выкрикнул Андрей.
Борис вмешался:
— А что и говорить, разве не ты нас обидел, когда удел брата Юрия на себя брал, нас ни во что не посчитал?
