— Истинны слова Андрея. Москва всё на себя взяла, нас подмяла. Углич и Волоцк обидела. Аль мы чужие?
— О-хо-хо, братья мои разлюбезные. — Иван руками развёл. — Ежели только в этом ваши обиды, готов повиниться и от удела Юрия земли вам передать. Но я правом великого князя пользовался.
— А ещё и в том, что ноне Новгород Великий на себя берёшь как отчину! — снова прокричал Андрей. — Коли так, от отчины той и к нашим уделам не грех прирезать!
— О Новгороде Великом говоришь — так хочу сказать вам, братья, того медведя мы ещё не убили. Почто же делим шкуру живого?..
К полночи споры унялись, князья успокоились. Не раз дворовые свечи меняли, по Великим Лукам первые петухи проголосили.
— Брат наш великий князь Московский, государь, — потеребив растрёпанную бороду, примиряюще промолвил Андрей, — мы, князья удельные, и наши дружины с тобой и с твоими полками и в радостные, и в горестные дни завсегда заодно будем. А что вина наша, так ты уж прости. Эвон, конь о четырёх ногах и тот засекается.
Из Пскова велено полкам ворочаться в Москву. Стояли они на западном рубеже, прикрывая горожан от немецких рыцарей, — замахнулись те на земли псковские. А когда подписали немцы мирный договор с Псковом, наступила пора уходить московским ратникам. Двинулись конные и пешие полки. Качались на ветру стяги и хоругви. Отряд следовал за отрядом, подминая подмороженную землю, разбивая её в грязь конскими копытами.
Благодарили псковичи московских ратников, и долго ещё слышался звон псковских колоколов.
Растянулись полки на вёрсты. Первые за четыре версты от города удалились, а последние ратники ещё из Пскова не выступили.
Гудение труб и барабанный бой далеко разносились. Скрипели колёса многочисленного обоза, стучали барки и кричали ездовые, перекликались конные, переговаривались ополченцы. И только боярские дружинники из дворовой челяди особняком держались.
Много вёрст предстояло прошагать ратникам, в сёдлах высидеть, пока до Москвы дойдут. По бездорожью широкой лентой тянулись полки, а когда на отдых становились, костры разжигали и обед в казанах варили, ордой пахло.
Воеводы хозяйственников вперёд слали — новые места для отдыха готовить, бани топить.
К первому теплу подходили полки к Москве. Ополченцы воздух нюхали, радовались:
— Успеем семя в землю-кормилицу кинуть, отсеяться…
— Пора. Тоска по избам душу рвёт.
— А сколь лаптей износил я, мужики?..
— О чём печаль, аль нового лыка не надерёшь? И смеялись озорно.
Никто ни слова не говорил о страшных татарах, какие два лета тому назад Москве грозили, до Калуги достали, ни о немецких рыцарях речи не заводил — мужиков крестьянские дела заботили…
Из главного города Золотой Орды Сарая ехал в Москву ханский посол Бочюка. За его кибиткой, крытой белым войлоком, тянулись кибитки трёх жён, детей и слуг. А за ними табунщики гнали косяк лошадей. Бочюка лежал на кошме в кибитке, напевал придуманную им песню и радовался жизни, молодости и отличному здоровью.
Вот скоро степь зацветёт, и весело Бочюке: трава поднимется, кони разъедятся, кобылицы жеребиться начнут, молока прибавят. Ну разве не радость в этом?
А ещё веселится Бочюка потому, что недавно в одном из становищ он приобрёл себе и новую жену, совсем девочку. И всего-то отдал за неё трёх кобылиц…
Радуется Бочюка и тому, что выбор ханского посла на него пал, Ахмат доверяет ему.
С послом едут десяток верных ему воинов. Они скачут вокруг кибитки посла, какой везёт московскому князю ярлык от великого хана.
Ахмат зовёт Ивана Третьего в Сарай и требует привезти дань за все годы, в какие Русь не платила Орде…
Бочюка задремал, и под стук колёс, конское пофыркивание привиделось ему далёкое детство. Орда отца, темника Бочюки, совершила набег на страну болгар, что в горах Балканских.
Короткий бой, крики, и вот уже гонят татары пленниц. Они связаны друг с другом длинными волосами. Женщины не плачут, они покорились судьбе. Но там, где были их жилища и храбро сражались болгарские мужчины, остались порубленные тела…
Доволен маленький Бочюка, он визжит, хлопает в ладоши. Кто может сразиться с татарскими воинами, разве только Аллах?
Открыл глаза посол, приподнял полог кибитки. Земля уже местами покрылась первой зеленью. Поезд тянулся вдоль какой-то речки. Камыши пускают зелёные побеги. На плёсе плавают утки. Табунщики подогнали коней на водопой, и Бочюка дал знак остановиться на отдых.
Выбравшись из кибитки, посол прошёлся по земле, размял ноги и подозвал слугу-татарина. Тот побежал исполнять повеление хозяина.
Бочюка пожелал, чтобы дальше в его кибитке ехала молодая жена. Посол даже имя её не успел запомнить. Да и к чему?
Молодая жена должна быть послушной и исполнительной…
От Ельца посла сопровождали конные разъезды великого московского князя. В Новосиле их сменили другие, и так до самой Калуги. А от Калуги до Серпухова, а потом и Москва…
В Москве Бочюка поставил шатры на Таганке. А за Земляным городом, где на сочных лугах трава поднялась, табунщики коней на выпас пустили.
