В суете, так и не дождавшись государя, отправилась на исповедь в Благовещенский собор. Исповедовал великую княгиню митрополит Геронтий, её духовник, ласковый старик.
В тени храма светили редкие свечи, и глаза святых строго смотрели на великую княгиню. Софья чувствовала, много грехов на её душе, но не всё она намерилась открыть духовнику. А когда он спросил княгиню, в чём её вины, она призналась: гнетёт её догадка страшная, власть великого князя Иван Молодой на себя излишне принимает, государя-отца не всегда чтит, как то было на Угре. Отчего государь терпит?
Митрополит руку ей на голову возложил, ответил сердечно:
— Дочь моя, отец сына судить и миловать волен, а Бог прощает… Отпускаю я грехи твои…
Покидала Софья собор, а на душе тяжесть осталась. Не все тайны, что хранила душа её, могла она открыть владыке. Не скажет она, как влеклось её тело к молодому князю Ивану, и тайную мысль видеть великим князем Московским сына Василия скрыла…
Сможет ли Господь отпустить ей грехи эти тяжкие?..
А ночью пришёл к ней государь Иван Васильевич, ласков был, о дороге расспрашивал, о княжиче Василии.
Великая княгиня взглянула в глаза великому князю и промолвила:
— Крепок княжич и умом разумен, ибо происходит он от двух великих родовых корней — Рюриковичей и Палеологов!
Иван Третий метнул взгляд на великую княгиню:
— Может, и так, Софья Фоминична, кровь у него истинно царская. А коли историю помнишь, святой Владимир, киевский князь, род Рюриковичей возвеличил и высоко вознёс порфирородную царицу Анну, византийку…
Потом Иван Третий долго рассказывал Софье, как стояли на Угре, в Кременце, как, не приняв боя, Ахмат бежал и где-то на Дону, а может, уже близ Сарая тюменские татары хана Ивака напали на Ахмата и убили его…
В ту ночь государь ни словом не обмолвился о молодом великом князе Иване, будто и не было его…
На церковном соборе приглянулся Ивану Третьему игумен Волоцкого монастыря Иосиф. С виду неказист но мысли дерзкие, и владыки церковные, митрополит, архиепископ и епископы, к его словам прислушиваются, седобородыми головами в знак согласия покачивают.
А говорил игумен о том, что давно волнует Ивана Третьего.
От царевны Софьи гуляет по Московской Руси понятие, что от Византии Москва приняла на себя жезл и корону царьградскую и на неё взирают православные всего мира. Что пал первый Рим, пал второй Рим — Константинополь, но Третьему Риму — Москве стоять во веки веков.
А ещё Иосиф говорил, что Москва встанет на пути неверных, какие продвигаются на Балканах и намерены вступить в Европу.
В том, что на Москву смотрят все европейские государи и папа римский, Ивану Третьему известно, а в том, что Московская Русь силу обрела, великий князь Иван Васильевич убедился, когда на Казань походами ходили и на Угре Ахмата одолели…
О великой значимости Московской Руси Иван Третий вёл с игуменом Иосифом долгий разговор, позвав его к себе, в думную палату.
На праздник Вознесения, отстояв позднюю обедню, великие князья уединились в покоях Ивана Третьего. Говорили об Иосифе Волоцком.
— Настоятель обители, что на Волоке, истинный радетель земли русской, — высказался Иван Третий. — Ему бы владыкой на Москве сидеть, а не митрополиту Геронтию, который не всегда понимает подлинное место великого князя. Ты, сыне, хорошо слышал Иосифа на соборе?
Великий князь Иван Молодой кивнул:
— Мне ранее довелось слушать его у митрополита Филиппа. Зело разумен поп, воистину. Но всегда ли согласен я с ним?
Великий князь поднял брови:
— Договаривай, сыне.
— О государстве ратует, но и обитель не забывает.
— В том польза великая.
— Я, государь, с тобой согласен, однако мнится мне, игумен слишком зарится на земли, алчет боярские и княжеские владения в монастырские обратить. Эвон как Волоцкий монастырь землями оброс! Крестьяне на монастырской земле себя монастырскими мнят.
— Что из того?
— Я, государь, чуть дальше, на десяток-другой лет заглянуть хочу.
Иван Третий повернул голову к великому князю Ивану, слушал, улыбался иронично.
— Настанет час, отец, когда мы лицом к служилым дворянам обратимся. Ноне эти служилые дворяне только цветики. А придёт время, они в ягодки обратятся, защитниками отечества будут. Сядут они по городам нашим русским, порубежным.
— То, сыне, и отлично! Я ль того не понимаю?
— Тогда настанет час, государь, уделы им выделять, а многие земли под монастырями. Осмелишься ли ты взять их? Земля та уже собственность церковная…
— Ты, сыне, о далёком будущем речь повёл…
— Ой ли? А не взыграет ли у монахов ретивое, не возропщут ли?
— Коли возропщут, так мы их уймём.
— Гляди, отец, ты не токмо великий князь, ты и государь!
Нет, молодой великий князь Иван хоть и не разделял многие взгляды игумена Волоцкого монастыря, но и не собирался принимать поучения старца Нила Сорского и его заволжских братьев, их жизнь в нищете.
Иван Молодой слышал у митрополита, как эти два старца каждый к своей проповеди владыку склоняли.
