— А зачем ему детишки, признала бы боярыня!
Радостно было ополченцам. На Угру шли, не рассчитывали живыми воротиться. Ан счастье выпало, Бог пожить ещё даёт!
Проходили через Коломну, люд улицы запрудил, перекликается с ополченцами, знакомцев выискивает:
— Ты, Родя, Кузьму не встречал? Кто-то за Родиона ответил со смехом:
— Ты его, молодка, не жди, твой Кузьма в Калуге другую сыскал, пригожей тебя!
— Ах ты, кобель рябой, твоя жёнка тебя в конуре псиной ждёт!
— Ему, проклятому, и конуры много!
Коломной проезжали, великий князь Иван Молодой броню скинул, шуба нараспашку, шапку соболиную лихо заломил, по сторонам глазами зыркает.
Встрепенулся вдруг, в стременах приподнялся. Показалось, в толпе Глашу заприметил. Коня придержал, а Санька рядом с Иваном Молодым ехал, сказал:
— Поздно вспомнил о Глаше, князь. Нет её уже в Коломне. Постриг монашеский она приняла.
Сник молодой великий князь. Уж как он хотел, чтобы Глаша увидела его! Понял, не хватает её сейчас. Ласки вспомнились, слова добрые, сердечные. Одна она и была у него утеха. Вот Санька вернётся в Москву, Настёна его будет ждать, сын Санька. А кто его, князя, встретит?
Потекут дни, один на другой похожие: сидение в Думе, разборы боярских жалоб, писания дьяков, отъезды в города дальние…
Сейчас пожалел, что не напросился с Холмским в Дикое поле с полком дворянским — разведать, куда хан Ахмат с ордой отправился…
Солнечным днём, когда Москву засыпало первым снегом, звоном колоколов и шумом людским встречал город своих ратников.
От Кремля потянулась церковная процессия во главе с владыкой митрополитом Геронтием, архимандритами, благочинными и иными священниками и дьяконами.
Подошли великие князья Иван Третий и Иван Молодой под благословение митрополита. Отслужили молебен в Благовещенском соборе и по другим церквам, после чего разъехались ополченцы и воеводы по своим землям.
Ветер со Студёного моря завывал, бил в оконца княжеских хором, гнал тёмную волну по Белому озеру.
Великая княгиня Софья поднималась поутру от этого грозного рёва, садилась к столику, прислушивалась. Так ревело и бурлило её море там, в далёкой тёплой Италии.
Софью часто возили к морю из Рима в Неаполь.
Море и небо Италии ласковые, а здесь, в княжестве Московском, всё студёное.
В Белоозере, в княжеских палатах Михаила Андреевича, все ночи горели печи, и их жар ровно растекался по бревенчатым хоромам.
Вот уже скоро три месяца, как великая княгиня Софья с приставленными к ней боярынями и новорождённым сыном Василием нашла приют от ордынцев в Белоозере.
Редкие гонцы от государя уведомляли о стоянии русских полков на Угре. Писал и митрополит Геронтий, успокаивал, что татар остановили и, даст Бог, погонят в Дикую степь, а ей, княгине, покуда в Москву не ворочаться…
Под рёв ветра Софья вспоминала синь италийского моря, белые паруса военных кораблей неаполитанского и венецианского флотов, рыболовецкие судна и рыбаков со своими шумными базарами у причалов.
Но Софья хотя и вспоминала об этом, и сжималось у неё сердце, всё же никогда не пожалела, что приехала на Русь и стала женой великого князя Московского, надежды православного мира, богатству и могуществу которого завидовали многие европейские князья.
Она верила, что Иван Третий отразит нашествие Ахмата и ему не страшны внутренние враги. Он справится с ними, как покорил, подчинил себе гордый и заносчивый Великий Новгород…
Ждала Софья известий из Москвы, чтобы возвратиться в большой, весь из дерева город, имя коему Москва, где живут по своим законам, столь разнящимся от римских.
Живя в Белоозере, Софья иногда выходила на берег, если позволяла погода. Холодные воды волнами накатывались на гальку и ракушечник. Бывало, к берегу приставали рыбаки, выносили из ладей сети, выгружали серебристую рыбу. Чаще всего это была жирная сёмга. Великая княгиня любила её в лёгком засоле. Нравились ей и пироги с сёмгой.
Там, в Риме, во дворце папы римского Софья не знала, что такая рыба ловится в далёкой Руси…
Но есть у княгини тайные мысли. Она не подпускает к ним никого. Даже мужа, государя, Ивана Третьего. Софья пока не готова дать своим замыслам ход. Настанет её час, и тогда о ней, порфирородной царевне Древнего византийского рода Палеологов, заговорят все те, кто совсем ещё недавно не хотел её замечать. Она даст понять, где её истинное место и место её сына, Василия, кому быть великим князем Московским. Весна ещё не вошла в свои права, но днями звенела капель, а ночами снег подмораживало.
Приехал в Коломенский монастырь молодой великий князь, у ворот с коня соскочил, отдал повод Саньке.
Монастырь маленький, бревенчатый. Князь лишь в калитку вступил, как навстречу игуменья направилась. Перекрестила. Видать, догадалась, зачем он приехал, скорбно поджала губы.
Молодой князь сказал:
— Мать Варвара, не обижу и грех свой знаю.
— Зачем явился? Во искушение не вводи, она только недавно чин приняла, покой в её душу пришёл.
— Я, мать Варвара, лишь погляжу на неё и уеду. Игуменья чуть помедлила:
