Отломив кусочек, она подносит хлеб к губам. Во всяком случае, пытается поднести – рука у нее дрожит так, что она с трудом находит рот. И слезы, хотя она изо всех сил старается, все-таки наворачиваются ей на глаза, проливаются, и по щекам ползут черные потеки.
Она вскидывает на него глаза и хлюпает носом:
– Я не могу.
– Однако мне ты бы ее скормила.
Девушка шмыгает, но из носа у нее все равно течет.
Тио протягивает ей льняную салфетку.
– Вытри нос, – распоряжается он.
Та послушно вытирает.
– А теперь, – говорит он, – ты должна съесть булочку, которую испекла для меня.
– Ну пожалуйста! – вырывается у нее.
А мои племянники, интересно, уже мертвы? – гадает Тио. Гуэро не посмел бы пытаться убить меня, если б Адан, а уж тем более Рауль были живы-здоровы. Так что они либо уже мертвы, либо скоро умрут. А может, у Гуэро и с ними сорвалось? Будем надеяться, думает он и делает себе мысленную пометку связаться при первой же возможности с племянниками, как только будет завершено это
– Мендес заплатил тебе кучу денег, верно? – спрашивает Мигель Анхель девушку. – Новую жизнь для тебя устроил, для всей твоей семьи?
Та кивает.
– У тебя ведь есть младшие сестры? – спрашивает Тио. – И твой пьяница-отец бьет и мучает их? А с деньгами Мендеса ты могла бы вызволить их, купить им дом?
– Да.
– Я все понимаю.
Девушка с надеждой смотрит на него.
– Ешь, – бросает он. – Это легкая смерть. Я знаю, ты бы не хотела, чтоб я умирал медленно и в мучениях.
Она задерживает кусок у рта. Ее колотит дрожь, крошки липнут к ярко-красной помаде. Крупные тяжелые слезы падают на булочку, портя сахарную глазурь, которой она так старательно ее обмазывала.
– Ешь.
Девушка откусывает, но проглотить не может. Тио наливает бокал красного вина и всовывает ей в руку. Она отхлебывает, и это вроде как помогает, она запивает хлеб вином, еще один кусочек, еще глоток вина.
Дон Мигель, перегнувшись через стол, гладит ей волосы тыльной стороной ладони. И тихонько бормочет:
– Я понимаю, понимаю, – другой рукой поднося остатки булки к ее губам. Она открывает рот, запивает последний кусок – и тут стрихнин действует: голова запрокидывается назад, глаза широко распахиваются, и предсмертный хрип влажно булькает между приоткрытыми губами.
Тело ее Тио приказывает выбросить за ограду собакам.
Парада закуривает сигарету.
Затягивается, наклоняясь, чтобы надеть туфли, недоумевая, с чего вдруг его разбудили в такую рань и что это за «срочное личное дело», которое не может подождать до восхода солнца. Он велел своей домоправительнице проводить министра образования в кабинет и передать, что он скоро спустится.
Парада уже много лет знает Сэрро. Он был епископом в Кульякане, а Сэрро губернатором в Синалоа, он даже крестил двоих законных детишек этого человека. И как будто Мигель Анхель Баррера выступал крестным отцом на обеих этих церемониях? – старается припомнить Парада. И уж точно Баррера приходил к нему договариваться и о духовном, и о мирском для незаконного отпрыска Сэрро: губернатор переспал с молоденькой девчонкой из какой-то деревни. Ну хотя бы ко мне обратились, а не к акушеру, чтоб сделал аборт. Это уже говорит в пользу Сэрро.
Но, думает Парада, натягивая старый свитер, если речь идет снова о какой-нибудь юной девице в интересном положении, я точно разозлюсь. Сэрро пора уже быть поумнее, в его-то возрасте. Мог бы извлечь уроки из собственного опыта, если больше неоткуда, да и в любом случае – почему обязательно в… – он взглянул на часы, – в четыре утра?
Парада звонит домоправительнице:
– Кофе, пожалуйста. Для двоих. В кабинет.
Последнее время его отношения с Сэрро сводились к спорам и уговорам, к просьбам и угрозам: он неоднократно подавал министру образования прошения о создании новых школ, об учебниках, бесплатных завтраках и увеличении штата учителей. Переговоры тянулись бесконечно. Парада балансировал на грани шантажа, бросив однажды в сердцах Сэрро, что нельзя к глухим деревушкам относиться как к детям-бастардам, но наглость окупилась: появились две начальные школы, наняли с десяток новых учителей.
Может, Сэрро удумал какую месть, гадал Парада, спускаясь вниз. Однако, открыв дверь в кабинет и увидев лицо Сэрро, понял: дело гораздо серьезнее.
Сэрро не стал тратить слов даром.
– Я умираю от рака.
– Мне ужасно жаль слышать это, – пробормотал ошеломленный Парада. – Неужели нет никакого…
– Нет. И надежды нет тоже.
– Ты желаешь, чтобы я выслушал твою исповедь?
– Для этого у меня есть священник.
Сэрро протягивает Параде кейс:
– Я принес тебе. Не знал, кому еще можно отдать.
Парада открывает кейс, смотрит на бумаги, кассеты.
– Ничего не понимаю.
– Я был участником, – говорит Сэрро, – чудовищного преступления. И не могу умереть… боюсь умирать… с таким грузом на душе. Я должен хотя бы попытаться как-то возместить…
– Если ты исповедуешься, то, конечно, получишь отпущение. Но если это улики, почему ты принес их мне? Почему не Генеральному прокурору или…
– Его голос есть на этих кассетах…
Да, это, конечно, причина, думает Парада.
Подавшись вперед, Сэрро шепчет:
