Власть во власти Власти полностью

Не знаю, каким по счёту чувством, но вместе с ними и я понимаю, что моей едва начавшейся и столь короткой жизни пришёл неожиданный конец. Я принимаюсь отчаянно кричать. Прошу: «Опомнитесь! Меня нельзя вот так сразу, только что родившегося, убивать!»

Но в плотной тишине неуклюже театрального помещения мой вопиющий голос почему-то предательски не звучит, и никто из невольных палачей вовсе не слышит неудержимого детского отчаяния.

Густой и тягучей карамелью мгновения зависают над ножницами Судьбы. В полной тишине их затупив

шаяся тысячелетиями сталь медленно возвращает утраченную остроту. С каждым атомом железа, вернувшимся на режущую кромку, моя настойчивость угасает. И под почти уже состоявшийся лязг восстановленного металла я почти принимаю неотвратимое.

Но тут у главного врача останавливаются руки. Словно чья-то могучая воля лишает их возможности привести приговор в исполнение. Импульсы необходимого управления уже не проходят привычными путями, и врач даже ценой неимоверных усилий не может заставить себя убить беспомощного ребёнка.

На фоне этой неразрешённости спокойным потоком неотвратимой мощи в дальней части операционной материализуется медсестра. Пожилая женщина с тщательно убранными белыми волосами, проработавшая в этой самой больнице много своих бесконечных лет, она безапелляционно заявляет свои неоспоримые права на ещё не растерзанного младенца.

- Не надо! Я выхожу его, - тихо произносит она, и врачи, только этого и ожидавшие, с облегчением и шумом выдыхают застоявшийся от долго томления воздух.

Обернувшись на прозвучавшее требование, старший из них не без напряжения отвечает:

- Ну, если вы, Марь¹ Дмитриевна², обещаете, то забирайте, конечно, - выхаживайте.

И в это же мгновение ножницы Судьбы покрылись толстым слоем спасительной ржи. Сколько они ни чавкали, перекусить соскальзывающую нить жизни у них уже не получилось. Последний судорожный лязг щер-

оатого металла, навсегда оказался скованным кровавыми окислами, и я получил бесценный и неожиданный приз - своё собственное детство.

Вот так и мне удалось приобщиться к этой странноватой симфонии, выписываемой в монументальном концертном зале незыблемой Вселенной тонкими голосами непрочных человеческих жизней. По мере лет эти нити закалялись и прочнели, а детские голоса постепенно снижали свой тон.

Затем обобществлённая юность закономерно превратилась в увлекательную борьбу за уникальное существование. И когда мне исполнилось двадцать лет, я уже знал, как надо задавать вопросы, которые могут заставить людей засомневаться в устойчивости твоей психики.

Долго подбирая слова и многократно репетируя, я всё равно сделал всё предельно неожиданно. На мой вопрос, было ли такое со мной, мать тихонько изумилась и присела на краешек стула. Совершенно не веря в происходящее, она на полном автоматизме ответила: «Да. Но ты этого помнить не можешь».

Конечно же, я этого помнить не мог.

Но я помнил...

* * *

Они легко раскручивали маятник, раскладывая прошлое и будущее по полочкам доступной логики. Причудливый прибор послушно вращался в чуткой руке и на любой вопрос выдавал молниеносный ответ. Он всегда попадал, что называется, в точку.

И всё равно Глате³ не покидало томное ощущение какой-то пластиковой натужности этого процесса препарирования фактов, этого не очень понятного подсматривания за горизонт неизвестных событий.

Возможно, вовсе и не маятники позволяли ничего не понимающим операторам отыскивать в хламе вероятностей нужный ответ. Пульсирующая жилка досужего скептицизма неугомонно подсказывала: могли же быть и какие-то правильные технические средства, незримо и по-настоящему помогающие «магам» творить необъяснимые «чудеса».

Понятно же, на волне нахлынувшего удивления никто бы и не заметил миниатюрный приёмник или такой же крохотный передатчик, встроенный в какой-нибудь завиток ушной раковины или замурованный пломбой в специально просверленном зубе. А если такой незатейливый прибор существовал, то заинтересованные в обмане силы вполне могли передавать пророкам всякую нужную для них информацию, чтобы конкретно манипулировать эмоциональностью жертвы. Но в этом случае такие скользкие действия пророчеством называть было уже нельзя...

Мощно переживая по этому поводу, Глате медленно ёрзал на предложенном ему стуле. Он сильно пыхтел, распалённый нетерпением, собираясь придумать пророкам такое испытание, задать им такой вопрос, на который они просто не могли знать никакого ответа. «Они» - и послушные операторы с маятниками, и их невидимые настойчивые суфлёры. Если таковые, конечно, имелись.

Но о чём таком неожиданном можно спросить тех, кто всегда настороже и знает ответы на все вопросы? В наше прозрачное время ничего заведомо тайного ни у кого просто не может существовать. Вся жизнь индивидуального человека как на аппаратном стекле распростёрта перед микроскопоподобным взором специальных служб. И только очень глупый человек всерьёз может рассчитывать на то, что почему-то именно на него никакой пухлой папки с надписью «Дело №...» вообще не собрано.