Роман Данилович не стал пускаться в объяснения, а Даша их не потребовала. И то и другое было достаточно необычно. То есть по отдельности каждый из них оставался самим собой, но, собираясь вместе, они неизменно напоминали Юрию персонажей прочитанного в детстве рассказа о льве и собачке, которая поселилась у него в клетке. Однако теперь собачка взялась за ум и перестала тявкать, а лев, наоборот, едва ли не впервые подал голос. Вообще-то, после Дашиной отчаянной выходки в деревне Якушев ожидал более или менее громкой ссоры и на крышу кабины забрался исключительно для того, чтобы при ней не присутствовать. Но всю дорогу в кабине царила гробовая тишина. Вправлять личному составу мозги шепотом Быков не умел, из чего следовало, что за два с половиной часа он не проронил ни словечка. Видимо, его молчание прозвучало намного красноречивее самого громкого разноса, и впечатленная этой суровой тишиной Даша была сама кротость — зрелище, что и говорить, непривычное.
Преодолев врожденное человеколюбие, Юрий тоже не стал объяснять, что они с Данилычем хотят всего-навсего посмотреть, что ожидает их внизу, за гребнем холма. Наказана — значит, наказана; кроме того, он еще очень живо помнил испуг, который почувствовал, когда эта чокнутая вдруг объявилась в тылу у «бурундуков», и был не прочь с ней поквитаться. Неодобрительное молчание в данном случае представляло собой наилучшую тактику, поскольку любая воспитательная беседа в два счета закончилась бы возмущенным воплем «Неблагодарные! Да я вам жизнь спасла!», за которым с большой степенью вероятности могли последовать слезы. И мало того, что женские слезы — это оружие, которому нечего противопоставить; хуже всего, что в чем-то Дашка была бы права. Возможно, они с Ти-Рексом выкрутились бы и без ее помощи, но, не желая врать самому себе, Юрий честно признавал: был момент, когда он начал в этом сомневаться. И между прочим, Даша со своим «алло, мужчины» нарисовалась за спинами «бурундуков» именно в этот момент — ни секундой раньше, ни мгновением позже…
— От машины ни на шаг, — обернувшись через плечо, ровным голосом скомандовал Быков, и Даша все так же молча, не возразив даже взглядом, уселась на подножку кабины, положив на колени автомат и с видом примерной ученицы сложив поверх него ладошки.
Сначала они шли по дороге, а когда приблизились к гребню возвышенности, стали понемногу забирать вправо, наискосок карабкаясь по склону, который с этой стороны казался более пологим и был на десяток метров выше, чем его сосед на противоположной стороне дороги. Камни с негромким стуком выворачивались из-под ног, и даже сквозь толстые подошвы чувствовалось, какие они горячие. Все здесь было горячее — горячее раз и навсегда, от сотворения мира и до скончания веков. Сверху палило, напоминая о близости пустыни, беспощадное солнце, под ногами, кривляясь, перепрыгивали с камня на камень короткие уродливые тени. Хотелось пить, но воду следовало экономить, да и толку от питья на такой жаре не предвиделось никакого — только еще больше вспотеешь, вот и все удовольствие.
Чем выше они поднимались, тем осторожнее двигались. Заметив, что Быков пригибается, как под обстрелом, Юрий поймал себя на том же и подавил желание обернуться, чтобы помахать рукой Даше. Со стороны, да еще и издалека, они с Ти-Рексом, должно быть, здорово смахивали на парочку великовозрастных балбесов, которым вздумалось поиграть в индейцев. Мысль была никчемная, отвлекающая, и Юрий прогнал ее на все четыре стороны вместе с неуместным сравнением.
Взобравшись на макушку холма, они разом, не сговариваясь, опустились на корточки. Юрий посмотрел в бинокль; Роман Данилович, время от времени вдруг вспоминавший, кто тут старший по званию, нетерпеливо отобрал бинокль, насладился открывающимся сверху пейзажем и вернул бинокль Юрию.
— Приехали, что ли? — вполголоса, хотя здесь их никто не мог подслушать, спросил он.
— Похоже на то, — согласился Якушев.
Они действительно приехали. Внизу, видный как на ладони, дремал разморенный жарой поселок — пара десятков сколоченных из чего попало, одинаково жалких хибар, какое-то административное здание с белеными стенами, но под черной от старости тростниковой крышей, заброшенная водокачка с ржавым прохудившимся баком на покосившейся решетчатой башенке… Над упомянутым зданием болтался на кривом флагштоке уже успевший выгореть и поблекнуть пестрый флаг Верхней Бурунды; здесь же, на пыльной площади, калились на солнце машины — армейский джип, пожилой белый микроавтобус и старый японский пикап с установленным в кузове счетверенным крупнокалиберным пулеметом. На въезде в поселок виднелась выгоревшая добела брезентовая палатка, подле которой слонялись, изнывая от безделья, вооруженные люди в камуфляже. Их было трое; правда, слонялись только два — третий спал в тени, надвинув на лицо кепи, чтобы не донимали мухи. Как ни всматривался Юрий, других охраняемых объектов на территории поселка он не заметил, из чего следовало, что пленных русских специалистов содержат где-то в другом месте.
