Помещение представляло собой пустую коробку из скучного серого бетона со следами дощатой опалубки на всех четырех стенах. Окон не было; в одной из стен виднелась обитая железом дверь с зарешеченным окошечком. Снаружи окошечко было оборудовано заслонкой, в данный момент закрытой и, надо полагать, надежно запертой на засов. Ручка с внутренней стороны двери отсутствовала, а единственным ее украшением можно было считать испещрившие серую оцинкованную жесть рыжие потеки ржавчины. Над дверью горела электрическая лампочка, забранная прочным решетчатым колпаком из толстой стальной проволоки. Плафона, который рассеивал бы режущий глаза свет, не было. Воздух был спертый и влажный, с потолка через неравные промежутки времени срывались и с тяжелыми шлепками падали на пол крупные капли конденсата. Пол был темным от сырости, в углублениях поблескивали лужицы воды. На полу, на стенах — словом, повсюду, кроме потолка, — темнели какие-то бурые пятна, потеки и кляксы, о природе и происхождении которых почему-то не хотелось думать. Пахло здесь скверно, дышалось тяжело; коротко говоря, помещение представляло собой классическую средневековую темницу, с той лишь разницей, что здесь было светло.
Свет включился недавно, секунд пятнадцать или двадцать назад. Он едва заметно помаргивал, как будто напряжение в сети было неравномерным или где-то в цепи слегка отходил контакт. Лампочка в решетчатом колпаке чуть слышно жужжала, готовясь перегореть. На любого, кому доводилось сюда войти, мгновенно наваливалось непереносимое ощущение тоски и безнадежности. Это был дополнительный психологический эффект, к достижению которого никто специально не стремился; помещение строилось так, чтобы при минимуме затрат обеспечить максимум надежности, а что до психологического давления, то те, по чьему приказу строилась эта бетонная нора, умели оказывать его самостоятельно, без привлечения вспомогательных средств.
Из коридора послышался глухой шум, шаги нескольких человек, короткий скрежет, словно кто-то нечаянно задел бетонную стену чем-то тяжелым, металлическим. Раздалось глухое невнятное мычание, и сдавленный от натуги мужской голос простонал: «Тяжеленный, сука!» — «Человекообразные обезьяны — они такие, — пыхтя, откликнулся другой. — Это нам в цирке да в игровых фильмах детенышей показывают. А ты пойди в хороший зоопарк да глянь на взрослого самца шимпанзе — это же такой облом тамбовский, что смотреть жутко! Метра два в высоту, широченный, как шкаф, и ни капли жира — одна, мать ее, мускулатура. Такого вдвоем хрена лысого от земли оторвешь, а уж если двинет ненароком — пишите письма мелким почерком…» — «Дыхание поберегите, — сказал от самой двери третий голос, тоже мужской, в котором звучали начальственные нотки. — И шевелите фигурами, хозяин уже на подходе». — «Сам попробуй, — сквозь зубы предложил первый голос. — А распоряжаться любой дурак… может». — «Любой может, но не любому доверяют», — наставительно сообщил тот, что стоял у двери.
Звук шагов и тяжелое пыхтение приблизились, лязгнул засов, и дверь отворилась. Первым в помещение вошел обладатель начальственного голоса — невысокий, плотный, с густой шапкой темных волос, линия которых отстояла от бровей на каких-нибудь пять сантиметров. Он был одет в темный деловой костюм и белую рубашку с однотонным галстуком, а в выражении его круглой румяной физиономии с маленькими живыми глазками угадывалось что-то такое, из-за чего ее обладателя так и подмывало назвать унтером. На самом деле он имел чин майора, но это мало что меняло: рожденный унтер-офицером, унтер-офицером он и оставался — в душе, в мыслях и в поступках. Да и мера возложенной на него ответственности больше приличествовала старшине или, в крайнем случае, прапорщику, чем офицеру с двумя просветами на погонах. Его фамилия была Швырев; хорошо зная ему цену, хозяин держал его при себе за собачью преданность и неспособность самостоятельно рассуждать, каковая неспособность автоматически исключала вероятность неповиновения или, упаси боже, обдуманного предательства с его стороны.
Швырев нес стул с вертящимся сиденьем — не современное офисное кресло на колесиках, а громоздкую металлическую конструкцию на массивной чугунной крестовине, обтянутую потрескавшимся от старости коричневым дерматином, один взгляд на которую воскрешал в памяти интерьеры сберкасс, зубоврачебных кабинетов, почтовых отделений и армейских аппаратных времен застоя. Швырев с лязгом опустил этот раритет на пол в центре помещения и, отдуваясь, отступил в сторонку.
