Вскоре, следуя полученным по телефону инструкциям, он свернул с шоссе на придорожную стоянку для отдыха. Здесь уже стоял черный «мерседес», кажущийся матовым из-за осевших на нем мельчайших капелек тумана. Въезжая на стоянку, М’бутунга постарался развернуть машину так, чтобы фары хотя бы ненадолго осветили «мерседес». Это у него получилось, но мало что ему дало: стекла в «мерине» были тонированные, а когда он поставил «Волгу» точно позади, на просвет ему стали видны только высокие подголовники. Он погасил фары, выключил зажигание и наудачу порылся в бардачке. К его немалому облегчению, среди загромождавшего бардачок ни на что не годного хлама нашелся небольшой электрический фонарик, который к тому же исправно работал.
Кроме фонарика, здесь же обнаружилось кепи — камуфляжное, явно армейского образца, но без следа от кокарды. Нахлобучив этот головной убор, который пришелся ему почти впору, М’бутунга протер окровавленной тряпкой все, к чему прикасался, вылез из машины и неторопливо двинулся к «мерседесу», держа в левой руке выключенный фонарик, а правой сжимая рукоятку лежащего в кармане пистолета. Судя по окрашенному в цвета российского флага номерному знаку и торчащему на крыше синему стеклянному ведерку проблескового маячка, «мерседес» был именно тот, а не какой-то другой, но после своих дорожных приключений экс-президент Верхней Бурунды был склонен слепо верить людям на слово еще меньше, чем когда-либо прежде.
Подойдя к «мерседесу», он постучал в окно со стороны водителя. Стекло поехало вниз с мягким шорохом и едва слышным жужжанием и почти сразу остановилось.
— В чем дело? — резко и неприветливо осведомился знакомый голос. М’бутунга включил фонарик, подсветив снизу свое лицо, и недовольство сменилось искренним изумлением: — О господи! Ты в своем репертуаре, шагу по-людски не ступишь… Залезай!
— Минуточку. — Наклонившись к открытому окну, африканец обвел лучом фонарика пустой салон и только после этого, обойдя машину, забрался на переднее пассажирское сиденье. Когда он открыл дверь, под потолком автоматически зажегся матовый плафон, в свете которого неярко, но весьма красноречиво блеснул вороненый ствол направленного на водителя пистолета. — Шпалер на заднее сиденье, живо!
Водитель, оказавшийся крупным, слегка погрузневшим мужчиной с холеным, но грубым лицом человека, привыкшего к беспрекословному подчинению окружающих, криво усмехнулся, двумя пальцами выудил из-под полы дорогого пальто пистолет, подержал перед собой, демонстрируя африканцу, а затем все с той же брезгливой, презрительной усмешкой швырнул на заднее сиденье.
— Доволен? — спросил он. — Какая муха тебя укусила?
— Заводи, — распорядился М’бутунга и в свою очередь криво ухмыльнулся. — Муха… Если хочешь знать, меня покусал целый рой мух. Они вьются надо мной от самого Найроби. Поэтому я сегодня нервный.
— А тебе не приходило в голову, что это неспроста? — невинным тоном поинтересовался водитель, запуская мотор. — Мухи, знаешь ли, редко ошибаются.
— Ха. Ха. Ха, — раздельно, с неимоверной язвительностью произнес Пьер Мари М’бутунга, демонстрируя, что по достоинству оценил не блещущую новизной подначку, и расслабленно откинулся на обитую шелковистой натуральной кожей спинку.
Водитель включил фары. «Мерседес» мягко тронулся, почти беззвучно выкатился на дорогу и, набирая скорость, устремился сквозь густеющий туман в сторону Москвы. Только после этого, убедившись, что водитель целиком сосредоточил свое внимание на управлении машиной и неспособен выкинуть какой-нибудь неожиданный фортель, экс-президент Верхней Бурунды поставил на предохранитель и убрал в карман ставший ненужным пистолет.
— Подумай, сынок. По-моему, твой Быков — неплохой вариант, как ты полагаешь? — своим глубоким, прямо-таки оперным басом сказал генерал Алексеев и, не дожидаясь ответа, положил трубку.
Он все еще чему-то улыбался. Это выражение лица было ему, в общем-то, несвойственно, не говоря уже о громком хохоте, которым его превосходительство минуту назад основательно напугал подполковника Егорушкина. Впрочем, уже в следующее мгновение тяжелая, будто вырубленная тупым топором из дубового корневища, физиономия генерала привычно нахмурилась, и Егорушкин сел ровнее, глядя на начальство с подчеркнутым вниманием. При этом он старался не слишком таращиться, отчего, как сам чувствовал, со стороны сильно напоминал сыча. На протяжении трех минувших суток подполковник проспал в общей сложности часа четыре, от силы пять; сейчас время близилось к полуночи, и кофе, который Егорушкин почти непрерывно, чашку за чашкой, садил чуть ли не с самого утра, не вызывал уже ничего, кроме тошноты и сердцебиения.
