Фантастический роман о Калининградской области и Куршской Косе
Городу, позволившему мне снова обрести душу.
ВСВ
Воронцов Сергей.
ВЛАСТЕЛИН ГЕМСИАНА.
Фантастический роман.
Книга первая.
На все вопросы рассмеюсь я тихо,
На все вопросы не будет ответа,
Ведь имя моё - иероглиф,
Мои одежды залатаны ветром.
Пролог.
Он шел по городу, он когда-то очень и очень давно так сильно влюбился в этот город, настолько сильно, что однажды захотел прожить в нём всю жизнь.
- Зеленоградск, в своё время звавшийся Кранц, что по-немецки значит венок - радужный и непорочный девичий венок, или скорее королевская янтарная диадема венчающая песчаные русые косы синеокой Балтики.
Город, живописно вытянувшийся вдоль морского побережья, от Сокольников почти до самой Куршской Косы.
Город, пленяющий с первого взгляда неким строгим и скромным величием любого попавшего сюда, очаровывающий своими уютными улочками сохранившими неспешную прелесть старой Европы. Завораживающий брусчатыми мостовыми, еще видными местами из под асфальта, истертыми вероятно подковами лошадей тевтонских рыцарей, горделиво шествовавших некогда по ним.
Город, приковывающий взор своей такой несовременной архитектурой, еще немецкой постройки домами с их кое-где ветхими, но сохранившими первозданное обаяние черепичными крышами.
Город, обласканный свежим ароматом морской соли, что пронизывает весь городок, когда пролетевший многие мили морской бриз и впитавший в себя его запах приходил с северо-запада.
Ещё в детстве, совсем мальчишкой, он убегал с уроков, чтобы посидеть в тишине на своей любимой скамеечке там, в районе Старого Города, на набережной у Розы Ветров, небольшой площади в форме полумесяца у самого побережья. Часами он мог наблюдать за нежным перекатом бирюзовых Балтийских волн, за нарядными туристами, неспешно прогуливающимися по набережной и по пляжу, где в поисках кусочков янтаря они, смеясь, убегали по мелкому белому песку от прибоя. Туристами, фотографировавшими всё вокруг и восторженно глазевшими по сторонам. За вереницей человеческих лиц, на которых отражалось восхищение красотой и величием морских просторов этого красивейшего из морей. Он будто смотрел художественный фильм со множеством персонажей, играющих в бесконечном сериале.
Находя покой в уединении толпы, радовался своим неспешным, словно здешние воды, и как ему казалось - весьма глубоким мыслям.
Многие из тех, кто когда-либо знал его, даже считали, что мальчик болен аутизмом, настолько молчаливым и нелюдимым он был. Но никто из них даже представить себе не мог, насколько глубок и красочен мир его невероятных фантазий, прекрасен, хотя конечно и немыслимо далек от реальности. Реальности иногда столь серой и неприглядной для него, что он постоянно пытался убежать от неё и скрыться там - за пеленой своих видений, мечтаний и снов наяву.
Здесь, на берегу, где не так часто бывают местные жители, он почти никогда не встречал знакомых и был только рад этому, словно прячась в безразличной к нему толпе, за чередой незнакомых лиц.
Может быть, в те времена это происходило оттого, что и в школе и во дворе, все дразнили и старались поиздеваться над юным мечтателем. Он был слишком большим, слишком полным и неуклюжим для них, слишком странным и нелюдимым. И это повсюду становилось предметом для не слишком-то приличных и даже злых шуток, как у его ровесников, так и у ребят постарше.
Частенько, его подкарауливали после уроков, на пути домой и даже избивали. Избивали не за что-то конкретное, а просто потому, что он был не похож на остальных, слишком большой и слишком уродливый по их мнению. Он не боялся побоев или боли, гораздо хуже были издевательства и те обидные слова, какие ему приходилось слышать в свой адрес. Он предпочел бы еще несколько раз быть побитым, нежели выслушивать такого рода оскорбления. Слова били намного больнее, чем кулаки и наносили раны куда более глубокие, нежели ссадины от тумаков.
Ему кричали, что он жалкий трус и слабак, и не может постоять за себя, вступив с ними в драку. Плохо бы пришлось его обидчикам, если бы он и вправду решился сделать подобное. При всей своей полноте, мальчик был крепче и сильнее их всех.
И сам прекрасно понимал последнее, но никак не мог заставить себя ударить в ответ, дать сдачи, ответить злобой и яростью на унижения и оскорбления. Ударить, кого бы то ни было по лицу, сделать больно - нет, это невозможно, никогда.
Человек, каждый человек, даже любой из его вездесущих мучителей, казался ему созданием чудесным и удивительным. Механизмом, сколь прекрасным, столь и хрупким, а сама жизнь человеческая была чудом из чудес во всех ее проявлениях, даже самых неприглядных, и мысль о том, что можно своими руками повредить и тем более разрушить подобный механизм, ударом остановить чудо его движения, была слишком ужасной, и даже кощунственной для него. Уж лучше еще раз позволить избить себя и потом, давясь от обид, плакать в подушку, нежели причинить кому бы то ни было боль.
