– Но у нее есть дно, за пределами света, – сказал Гэндальф. – Туда я упал наконец, к самому основанию камня. Он все еще был со мной. Огонь его погас, и он превратился в покрытое слизью существо, более сильное чем удав.
Мы боролись глубоко под землей, где не знают хода времени. Вновь и вновь рубил я его, пока наконец он не скрылся в темном туннеле. И эти туннели не были сделаны народом Дьюрина, Гимли, сын Глоина. Глубоко, глубоко – глубже самых глубоких шахт гномов, земля кишит безымянными существами. Даже Саурон не знает их. Они старше его. Я бродил там, но не буду говорить об этом, чтобы не омрачать сияние дня. В этом отчаянии моей единственной надеждой был мой противник, и я преследовал его, идя за ним по пятам. Он и привел меня снова к тайным ходам Казад-Дума: слишком хорошо знал он их. Мы поднимались вверх, пока не достигли основания бесконечной лестницы.
– Она давно потеряна, – сказал Гимли. – И многие говорят, что она существует лишь в легендах, а другие утверждают, что она разрушена.
– Она существует и она не разрушена, – сказал Гэндальф. – Она поднимается из глубочайшего подземелья к высочайшему пику, извиваясь спиралью из многих тысяч ступеней, пока наконец не приводит в башню Дьюрина, вырезанную в скале Зиракзигил, вершине Сильвертаун.
Здесь, над Келебдилом, находится одинокое отверстие в снегу, и перед ним узкая площадка, крошечный островок над туманным миром. Солнце ярко светит там. Но ниже лежит толстый слой облаков. Он выбрался в это отверстие, и когда я последовал за ним, он вновь вспыхнул пламенем. Никого не было вокруг, иначе спустя века пели бы песни о битве на вершине. – И неожиданно Гэндальф рассмеялся. – Но о чем бы говорилось в этих песнях? Те, кто глядел снизу, решили бы, что на вершине бушует буря. Они услышали бы удары грома и увидели бы молнии, ударявшие Келебдил и отскакивающие огненными языками. Не довольно ли этого? Большой столб дыма поднимался над нами, дыма и пара. Лед растекался дождем. Я сбросил своего врага вниз, и он упал с огромной высоты, ударившись о склон горы. Затем тьма овладела мной, я лишился мыслей, я бродил вне времени на далеких дорогах, о которых я не буду ничего рассказывать.
Обнаженным явился я на свет – и вот родился вновь и лежал обнаженным на вершине горы. Башня за мной разрушилась в пыль, отверстие исчезло; разбитая лестница покрылась обгоревшими обломками камня. Я был один, забытый, без надежды услышать хотя бы звук рога с земли. Я лежал, глядя вниз и вверх, и звезды кружились над моей головой, и каждый день был длинным, как земной век. Слабо доносился до моих ушей гул со всех земель: рождение и смерть, песни и плач, и медленный стон перегруженного камня. Там и нашел меня в конце концов Гвайхир Крылатый Владыка, подобрал и унес.
«Я осужден быть твоей ношей, друг, в нужде», – сказал я ему.
«Вы были ношей, – отвечал он, – но не сейчас. Вы теперь в моих когтях легче, чем лебединое перо. Солнце просвечивает сквозь вас. Я думаю, что я вам не нужен: и если я вас выпущу, вы тихонько опуститесь на землю вас понесет ветром».
«Не выпускай меня, – выдохнул я, снова ощущая в себе жизнь, – неси меня в Лот-Лориен».
«Это и поручила мне госпожа Галадриэль, которая послала меня на ваши поиски», – ответил крылатый владыка.
Так я оказался в Карас-Галадоне и обнаружил, что вы уже ушли оттуда. Я жил там, в безвременном времени этой земли. Выздоровев, я обнаружил, что одет во все белое. Я давал советы и сам получал их. Потом незнакомыми дорогами направился сюда и принес с собой послания некоторым из вас. Арагорну меня просили передать следующее:
Элессар, Элессар! Где теперь твой народ?
Почему далеки так дунаданцы?
Близок час, когда выйдет забытый вперед, И серый отряд уже одет.
Но ведущая к морю тропинка темна, И дорога, тебе предстоящая – мертвых страна.
Леголасу она послала такие слова:
Леголас! Как долго жил ты весело и без забот!
Бойся крика птиц у моря, у соленых дальних вод!
Если до тебя крик чаек ветер донесет – Никогда уже покоя сердце эльфа не узнает.
Гэндальф замолчал и закрыл глаза.
– Значит, мне она ничего не передала? – спросил Гимли и опустил голову.
– Темны ее слова, – заметил Леголас, – и мало значат они для тех, кто получил их.
– Это не утешение, – сказал Гимли.
– Неужели вы хотели бы, чтобы она открыто говорила с вами о вашей смерти? – спросил Леголас.
– Да, если ей больше нечего сказать.
– Что это? – спросил Гэндальф, открывая глаза. – Да, я думаю, что могу догадаться, что означают ее слова. Прошу прощения, Гимли! Я задумался над смыслом ее посланий. Вам она тоже послала слова, не темные и не печальные.
– Гимли, сыну Глоина, – сказала она, – вы передайте приветствие его госпожи. Носитель локона, куда бы ты ни пошел, мои мысли с тобой. Но будь осторожен и используй топор не против всякого дерева!
– В счастливый час вы вернулись к нам, Гэндальф! – воскликнул гном, подпрыгивая и напевая что-то на странном языке гномов. – Идемте! – закричал он, хватая топор. – Голова Гэндальфа в безопасности, но мы должны найти другую, к которой я могу приложиться своим топором.
