Они не выказывали ни малейшей враждебности. В этом Мулей тоже не ошибся. Вместо недоверия и подозрительности Альбер почувствовал самый неподдельный интерес к своей особе. Похоже, буддама были приятно удивлены появлением незнакомца. Лишь немногие из них имели луки со стрелами. Огнестрельного оружия Альбер вообще не заметил. Он опустил парус и встал во весь рост. При виде этой странной фигуры женщины и дети принялись от радости хлопать в ладоши, проявляя прямо-таки детский восторг. Они подплыли к нему вплотную и принялись оживленно о чем-то болтать. Если не считать нескольких слов, Альбер ничего не понял.
И на этот раз предвидения Мулея исполнились в точности. Альбера приняли с неподдельной благожелательностью, все с удивлением и восхищением разглядывали его. Первые дни его возили с острова на остров как величайшую достопримечательность. Правда, объясниться с островитянами ему никак не удавалось. Впрочем, в этом и не было нужды. Буддама приносили ему вволю еды и питья, ничего не требуя взамен. Главное — рассматривать его и трогать.
Разумеется, Альбер ни на минуту не забывал об основной цели своего визита. Однако прошло уже три дня, а ему все еще ничего не удалось услышать о сыне султана Багирми. Он уже начал опасаться, что попал к племени, которому об этом похищении ничего не известно. Это расстроило бы все его планы. Но на четвертый день его привезли на большой остров, который назывался, кажется, Гуриа. По окончании церемоний, связанных с его приездом и проведенных с размахом, его торжественно подвели к одинокой хижине, отодвинули засов и пригласили внутрь.
Там на соломенной циновке сидел чернокожий юноша лет шестнадцати с печальными глазами. Он был совершенно подавлен и убит горем, выглядел хилым и болезненным. По торжествующим взглядам, которые бросали на него буддама, по их насмешливым репликам, где упоминались Багирми и Массенья, Альбер тотчас же сделал вывод, что перед ним злосчастный сын султана. Пользуясь простодушием и наивностью туземцев, не допускавших, видимо, и мысли, что чужеземец мог оказаться посланцем султана Багирми, Альбер заговорил с юным принцем. Он намеренно обратился к нему на языке, которого тот не мог знать, но потом с многозначительной миной, призывавшей соблюдать осторожность и хранить молчание, показал ему амулет султана. По всей вероятности, этот амулет был хорошо знаком удрученному наследнику престола Багирми.
Юноша быстро овладел собой. Мимолетным взглядом показал французу, что его намерения поняты. Затем Альбер, сопровождаемый толпой островитян, оставил эту импровизированную тюрьму.
На следующий день торжественная процессия отправилась на другие острова. Опасаясь чрезмерно удаляться от острова Гуриа, Альбер часто упоминал его название и жестами давал понять, что хотел бы снова туда вернуться. Буддама не возражали, и на шестой день утром француз опять очутился на Гуриа.
Он убедился, что освободить принца и бежать вместе с ним не составит никакого труда. Тюрьма не охранялась, ибо на острове в этом не было необходимости. Альбер решил устроить побег той же ночью. Вечером он удостоверился, что его лодка стоит на прежнем месте, и не ложился допоздна, любуясь танцами, устроенными буддама в честь удивительного незнакомца, после чего ушел в отведенную ему хижину.
Спустя час вся деревня погрузилась в глубокий сон. Ночь была темная, безлунная. Альбер действовал без опаски, так как, даже если буддама его поймают, он оправдается, словами и знаками объяснив, что имел вполне безобидные намерения. Он зашагал прямо к хижине, служившей тюрьмой для принца, отодвинул засов, разбудил спокойно спавшего юношу и жестом велел ему следовать за ним. Принц вскочил, и через несколько минут беглецы, покинув сонную деревню, уже сидели в лодке.
Нельзя было терять ни минуты. Во что бы то ни стало до рассвета нужно покинуть злополучные острова, а поскольку ветра не было и воспользоваться парусом было невозможно, задача оказалась не из легких. Отталкиваясь длинным шестом, Альбер продвигал лодку вперед. Принц помогал ему. Вскоре француз заметил, что юноша очень слаб. Видимо, он хворал, временами его била дрожь, и он знаками показывал, что ему очень плохо.
