«Сударыня, — сказал он, — я пришел к вам, чтобы исполнить печальный долг. Я был товарищем вашего мужа. Мы содержались в одной тюрьме и проходили по одному делу — вам известно какому. Наши камеры оказались рядом, и нам удавалось переговариваться друг с другом. Вначале мы думали о побеге, но потом убедились, что бежать невозможно, и заключили дружеский союз, настолько искренний и тесный, какой только возможен в подобных обстоятельствах.
Однажды я заметил, что его долгое время не было в камере. Наконец он постучал в стену, разделявшую наши камеры, и через отверстие, которое мы проделали, сказал мне следующее:
«Дорогой Шарль, сегодня мне объявили, что, если я не сделаю правительству сообщений, которые я не могу, да и не хочу делать, завтра меня казнят. Итак, завтра я умру. Все мои мысли только о жене и о сыне. Но поскольку даже в самом лучшем случае меня ожидало бы пожизненное заключение, я даже рад смерти. Надеюсь, тебе удастся выйти на свободу. Тогда не забудь выполнить мою последнюю просьбу. Передай моей жене, что я любил ее до последнего вздоха и надеюсь, что она воспитает сына в уважении к памяти отца. Будь отцом моему ребенку, если обстоятельства позволят тебе находиться рядом с ним. Было бы лучше, чтобы он рос не во Франции и чтобы Валентина тоже покинула эту страну, которую я теперь ненавижу! Обещай мне это!
На следующее утро меня привели в помещение, где находилась гильотина. Вместе со мной там были еще двое узников, которые, как мне было известно, тоже участвовали в Булонском деле. Вскоре появился и Моррель. Он держался с большим хладнокровием. Вместо приветствия Моррель дружески кивнул мне. Чиновникам он заявил, что страдает безвинно, и со словами «Да здравствует Наполеон!» положил голову под нож…
Мне удалось бежать, сударыня, а остальное вы знаете. Я бежал в Германию, и единственной моей мыслью было исполнить желание погибшего друга. Я сделал все, что было в моих силах…»
Ах, Эмманюель, Жюли, я больше не могу! Как я несчастна! Макс умер, а вместе с ним и все мое счастье! Молите за меня Всевышнего!
Нам нечего добавить к этим письмам. Пусть правительство попробует отвести от себя это обвинение! Это ему не удастся! А французскому народу теперь известно, как попираются законы…»
Глаза капитана блуждали по строчкам, а его помутившийся рассудок безуспешно пытался обуздать бурю невероятных мыслей, от которых у него голова шла кругом. Его считают погибшим? Валентина в Берлине? Что это за друг, который взялся заботиться о нем? Недоразумение это или обман?
Ответить на эти вопросы Моррель был не в силах. Листовка выпала из его рук, и, когда жандармы подошли напомнить, что пора в путь, а товарищи попытались заговорить с ним, с его уст сорвались лишь какие-то бессвязные слова, которые были встречены смехом. Помешательство Морреля, разумеется, сочли притворством и препроводили капитана в тюрьму, согласно полученному предписанию. И только там врачебная экспертиза установила, что он и в самом деле психически болен, и его перевели в одну из психиатрических лечебниц, расположенных в провинции.
Прибыв в Лондон, дон Лотарио направился к банкиру и получил у него довольно значительную сумму. Он не нанес визита ни одному из тех лиц, которых ему надлежало посетить. Он больше не желал знать ничего о том, что связывало его с прежней жизнью. Предоставленный самому себе, он собирался проводить бесплодные дни на свой страх и риск. Предупреждение аббата Лагиде, что для завоевания благосклонности Терезы ему прежде нужно стать дельным человеком, он больше не вспоминал, наставления лорда были забыты.
В один из вечеров он оказался в игорном доме, куда его увлек случайный знакомый. Играл он крупно, причем с таким безразличием, с таким ледяным спокойствием и равнодушием, что на него обратили внимание даже холодные, сдержанные англичане. Фортуна благоволила к нему. Наконец он поставил на карту десять тысяч фунтов — весь свой выигрыш — и проиграл. Безмятежно, словно ничего не произошло, отнюдь не с отрешенным спокойствием отчаявшегося, не с жалкой улыбкой человека, который пытается скрыть свое несчастье, — нет, просто с невозмутимым спокойствием джентльмена, проигравшего каких-то десять фунтов, Лотарио отошел от карточного стола, заказал изысканный ужин и с большим аппетитом, будто ничего не случилось, отдал ему должное.
— Простите, вы англичанин? — поинтересовался некий джентльмен за соседним столиком.
— Нет, сударь! — ответил Лотарио, едва удостоив спрашивающего взглядом.
— В таком случае вы достойны быть им! — продолжал тот. Услышав это самоуверенное замечание, Лотарио не удержался от улыбки.
— Почему? — спросил он. — Разве все прочие нации должны иметь какие-то особые заслуги, чтобы быть на равных с англичанами?
— Отнюдь, я просто имел в виду, что вашему хладнокровию мог бы позавидовать любой англичанин, а это говорит о многом!
