— Что вы! — удивилась госпожа Моррель. — Его поведение вдруг изменилось — он стал со мной едва ли не холоден. О Максе почти не упоминает, а когда я сказала, что хотела бы вернуться в Париж, он и не подумал возражать, хотя прежде находил для этого не одну причину. Такой неожиданный поворот еще больше убедил меня в том, что он выманил меня из Парижа с единственной целью: развязать себе руки в игре со мной, а теперь, убедившись, что у него не остается никаких надежд, не прочь отделаться от меня.
Дон Лотарио не сомневался в правоте молодой женщины. Ему было известно то, о чем Валентина только смутно догадывалась, — что Ратур преступник и обманщик. Он знал даже больше — об отношении Ратура к Терезе. Ратур стал холоден с госпожой Моррель, когда у него появились надежды на благосклонность Терезы.
— Говорить на такую необычную тему действительно нелегко, — заметил молодой человек после паузы. — Но ведь в Париже у вас остались родственники. Разве вы не писали им, разве они не наводили дополнительных справок?
— Именно это и усиливает мои подозрения! — вскричала госпожа Моррель. — Я не получила ни одной весточки ни от Жюли, ни от Эмманюеля. А ведь я послала им три письма!
— И, конечно же, поручили заботу об этой корреспонденции господину де Ратуру?
— Разумеется, — ответила Валентина. — Ратур уверяет, что отослал мои письма и получил ответ лишь от Эмманюеля. Зять якобы не может приехать из-за болезни Жюли. Но самого письма Ратур мне не показывал.
— Все это крайне подозрительно, — задумчиво произнес дон Лотарио. — Впрочем, я склонен думать, что вам не составило бы особого труда отослать письмо в Париж без ведома Ратура.
— Напрасно вы так думаете! — возразила Валентина. — Он с меня глаз не спускает, будто я — его узница. Не разрешает мне выходить одной, все мне приносит, не пускает никого ко мне, — словом, для меня его покровительство равносильно плену. Сейчас единственное время, когда я могла рассчитывать на беседу с вами с глазу на глаз, да и то лишь потому, что в этот час Ратур обычно посещает мадемуазель Терезу и графа. Даже если я и скажу ему, что вы были здесь, в вашем приходе он усмотрит только формальный визит вежливости, и ничего более.
— Значит, Ратур часто бывает у графа? — поинтересовался дон Лотарио.
— С некоторых пор — два раза в день, — уточнила Валентина. — Боюсь, с минуты на минуту он вернется. Так что, дон Лотарио, умоляю вас, напишите моему зятю — вот его адрес, — обрисуйте мое положение и попросите как можно быстрее ответить мне, но только на ваш адрес. Скажите ему, чтобы первым делом он попытался выяснить, действительно ли Макса нет в живых. Я не могу в это поверить. Напишите и аббату Лагиде или прямо вашему лорду Хоупу — уверена, это граф Монте-Кристо, — и сообщите о судьбе моего мужа. Если граф в силах помочь, он непременно поможет.
— Сегодня же исполню ваше желание! — заверил Валентину молодой испанец. — А вы будьте начеку. Я тоже не доверяю Ратуру. И для этого у меня есть свои причины.
— Какие же, скажите мне? — вскричала госпожа Моррель. — Я хочу знать, что он собой представляет.
— Пока я еще не имею права говорить, — ответил дон Лотарио. — Так что не настаивайте. А теперь прощайте!
С этими словами молодой человек покинул квартиру госпожи Моррель. Внизу он столкнулся с Ратуром, который удивленно уставился на него.
— Я намеревался нанести визит госпоже Моррель, — сказал дон Лотарио, заставляя себя улыбнуться. — Но она сказалась больной. Прошу вас засвидетельствовать ей мое почтение.
— Охотно, — ответил Ратур. — Надеюсь, она примет вас в другой раз.
— Вы получили мою записку, господин де Ратур?
— Получил и сердечно вас благодарю! — воскликнулфранцуз. — Я не сомневался, что имею дело с достойнымчеловеком!
Эдмон Дантес и Гайде сидели рядом в кабинете Эдмона. Молодая женщина держала на руках ребенка, которому было, наверное, чуть больше года. В прелестном личике малютки серьезность и строгость отца гармонично сочетались с очарованием матери.
— Гайде, — сказал Дантес своей красавице жене, — я решил покинуть Калифорнию и вернуться в Европу.
— Давай уедем отсюда, Эдмон. Я давно знала, чтотебе не захочется остаться здесь навсегда, — ответила Гайде.
