Дон Лотарио чрезвычайно обрадовался, узнав, что этот человек, расположивший его к себе с первых же минут знакомства, — брат его Терезы. С присущей ему живостью он принялся рассказывать Вольфраму о том, как покинул родную Калифорнию. Тот внимательно слушал, особенно когда речь заходила о лорде Хоупе. Затаив дыхание, он ловил каждое слово, когда молодой человек заговорил о своей первой встрече с Терезой. Глубоко тронула его и история отношений сестры с Паулем Веделем. С негодованием узнал он от дона Лотарио о кознях, которые строил злосчастной чете Моррель Ратур-Рабласи. Но когда молодой испанец поведал ему о последнем разговоре с графом Аренбергом, о последней фразе, брошенной графом, Вольфрам помрачнел.
— Нет, над нашей семьей не тяготеет проклятье — пробормотал он. — За прегрешения отца дети не отвечают! Впрочем, рассказывайте дальше!
— Итак, мы с Терезой покинули Берлин, — продолжал дон Лотарио. — Тереза не могла жить там одна, у меня тоже пропало всякое желание оставаться в этом городе. Мы приехали в Париж. Себе я снял скромное жилище и подыскал немолодую почтенную даму, которая согласилась сдать Терезе квартиру, где она могла бы жить до дня нашей свадьбы.
Мой первый визит был к аббату Лагиде. Он был поражен, увидев меня. Оказывается, он написал графу Аренбергу и открыл ему глаза на происки Ратура. Аббат надеялся, что ему удастся примирить Терезу с графом. Меня же это примирение нимало не беспокоило. Недоверие графа оскорбило меня. Слова, сказанные им Терезе во время последней нашей встречи, я расценил как унижение и твердо решил не идти с ним так просто на мировую.
— Благодарю вас! Вы — настоящий мужчина! — воскликнул Вольфрам, в котором проснулось прежнее своенравие и упрямство.
— Аббат оказался прав, — возобновил дон Лотарио свой рассказ, прерванный восклицаниями Вольфрама. — Не прошло и двух дней, как в Париже объявился граф Аренберг с Валентиной Моррель. Граф сразу же разыскал меня. Должен сознаться, поведение старика потрясло меня. Он был глубоко взволнован, со слезами на глазах просил у меня прощения. Граф уверял, что не мог даже предположить, что существуют такие негодяи, как Ратур. Он умолял проводить его к Терезе в надежде, что она простит его. По его словам, мысль удочерить Терезу никогда не покидала его. Он собирался приступить к этому незамедлительно, поскольку разрешение властей было уже им получено. Тем больнее ранило его душу предательство Терезы — как он теперь узнал, мнимое.
Я не мог не исполнить его желание видеть Терезу. Впрочем, уже при первом их свидании я убедился, что женщина не прощает обид так легко, как мужчина. Тереза отнеслась к просьбе графа холоднее, чем я ожидал. Она не могла простить ему тех несправедливых обвинений.
— Это у нас в характере! — прошептал Вольфрам. — Мы все упрямы!
— Несмотря на самые страстные, самые настойчивые просьбы, графу удалось добиться от Терезы только одного: разрешения навещать ее дважды в неделю. Речи об удочерении больше не было, тем более что вскоре Терезе предстояло взять фамилию, которая, конечно, представляется ей самой желанной, — мою фамилию. О нашем пребывании в Париже тогда ничего еще не было решено. Я намеревался задержаться здесь лишь ненадолго, узнать, что происходит на родине, завязать отношения с несколькими французами, написать письмо лорду Хоупу, а затем вернуться в Калифорнию.
Однако настоятельные просьбы аббата Лагиде побудили меня задержаться в Париже. Аббат сообщил мне, что на горе Желаний лорда Хоупа уже нет и вскоре он приедет в Париж. Аббат сказал также, что финансовые дела лорда поправились и, по всей вероятности, он сможет выплатить мне полную стоимость моей гасиенды. Во всяком случае, заверил аббат, мне следовало ожидать лорда в Париже, а кроме того, есть еще одно важное обстоятельство: моя невеста носит фамилию Бюхтинг, то есть принадлежит к некоему семейству, к которому лорд испытывает живейший интерес и которое долго и безуспешно разыскивал.
— Непостижимо! Что же угодно от нас этому человеку? — опять прервал повествование молодого испанца Вольфрам.
— Не знаю! — ответил дон Лотарио. — Но лорд Хоуп, или граф Монте-Кристо — потому что это один и тот же человек, — личность настолько необыкновенная, что ради него можно ждать и не один месяц. А поскольку я рассчитывал получить от лорда весьма значительную для меня теперь сумму, я согласился и решил остаться в Париже до его приезда. В то же время я хотел сохранить полную независимость. С другой стороны, жизнь научила меня видеть всю иллюзорность сиюминутного богатства. Поэтому я решил не прикасаться к остаткам своего небольшого состояния, а жить здесь, в Париже, на доходы от уроков. Так я и поступил и нахожу, что труд приносит гораздо больше радости, чем принято думать, и избавляет нас от многих хворей, которыми страдает тот, кто ведет праздную жизнь.
