— Непосредственно с ним я дела не веду, но поддерживать хорошие отношения не помешает. И потом я хотел, чтобы он взглянул на вас.
Увидев выражение ее лица, он добавил:
— В этих местах происходит много такого, о чем вы вряд ли прочтете в годовом отчете компании, Мишлен.
Джип был не самым комфортабельным средством передвижения, но никакая другая машина не смогла бы перемещаться по этим красным глинистым дорогам. Дорога шла на подъем, теперь ее с двух сторон теснили пальмы и мангровые заросли.
Когда позволяла дорога, Виверо рассказывал ей про велосипедные караваны через границу, которые везли товары в одном направлении и разнообразную валюту — в другом. В один конец этот путь занимал шесть дней, но прибыль была очень высока. Пока он ей все это рассказывал, они добрались до моста через ущелье, которым была отмечена граница. И тут джип остановили трое вооруженных солдат.
— Все будет в порядке, — успокоил ее Виверо.
Но когда он встал, чтобы поговорить с солдатами, Мишлен почувствовала, какое он испытывает напряжение.
Трое солдат казались совсем мальчишками, но Мишлен уже знала, что это впечатление обманчиво. Их возраст мог колебаться от 19 до 35. После 35 аборигены сразу становились стариками. Пока старший разговаривал с Виверо, они держали автоматы на изготовку, но дула направили в сторону.
Оказалось, солдат их отряда сломал ногу при падении, и нужно было отвезти его в местный госпиталь. Виверо как раз направлялся туда, так что возражать не имело смысла. Солдаты вынесли из джунглей раненого — нога у него была в лубке — и усадили его рядом с Мишлен. Он привалился к дверце и за все время путешествия не произнес ни слова.
Они находились в пути уже более пяти часов, когда наконец начался последний спуск в долину, где был расположен местный госпиталь. Виверо тронул водителя за руку и сделал ему знак остановиться. Джип затормозил на площадке, расчищенной среди густых кустов.
Остановка была сделана ради Мишлен. Рукотворная площадка, вымощенная камнем, позволяла с высоты осмотреть окрестности. Джип остановился посередине, и Виверо вылез, разминая затекшие ноги.
— Идите, взгляните сами, — позвал он.
Мишлен подошла к краю обрыва, откуда открывался прекрасный вид на зеленую холмистую долину. С двух сторон площадки стояли две головы с плоскими носами. Головы были высечены из камня, который уже начал крошиться от времени. Виверо смотрел вниз, на конечный пункт их путешествия.
— Сейчас там госпиталь, а раньше был храм, — объяснил он, когда Мишлен подошла ближе.
За спиной раздался лязг железа: водитель из канистры доливал бак джипа.
— Те, кто путешествовал по этой тропе, обычно останавливались здесь, чтобы произнести благодарственную молитву.
Уже вечерело, солнце клонилось к закату, разбрасывая вокруг золотые лучи. Мишлен посмотрела туда, где среди сплошной зелени на расстоянии двух-трех миль стоял храм, поврежденный взрывом. Длинное и низкое строение пагоды венчала изысканно украшенная крыша.
Благодаря прихотливой игре света и тени обгоревший, местами провалившийся купол производил впечатление… высохшего черепа?
— Программку, сэр? — произнес голос позади Джима Харпера.
— Пожалуйста, садитесь, представление вот-вот…
— Пойду поищу начальника госпиталя, — сказал Виверо, когда путешествие подошло к концу.
Госпиталь возник здесь лет пятнадцать назад как полевой пункт оказания первой помощи. Многое кругом до сих пор напоминало те далекие времена. В госпитале был всего один врач и несколько медсестер, которые кроме медицинских процедур занимались обучением деревенских фельдшеров. Кормить, купать, переворачивать лежачих больных, чтобы не было пролежней, приходилось родственникам больных, которые жили прямо под открытым небом, или под навесом пагоды, или во внутреннем дворике храма. Иногда целые семьи устраивались на соломенных циновках и свернутых постелях вокруг костров, на которых готовили еду. В вечерних сумерках костры горели, как рубины.
Поэтому в палатах госпиталя царила непринужденная атмосфера. В том отделении, куда попала Мишлен, все было совсем по-другому.
На окнах были тонкие занавески, дверь запиралась на замок. Никаких посетителей не было, только пациенты — двенадцать молодых людей, лежавших без движения. Большинство были под капельницами, несколько человек лежали скрючившись, в глубокой коме. Если верить их температурным листкам, у них не было даже имен.
Виверо не стал запирать дверь, он ушел и оставил Мишлен одну среди двенадцати полутрупов. Был еще пожилой санитар, который обретался в дальнем конце комнаты. Помещение освещал единственный фонарь-«молния», и Мишлен удивилась, как санитар ухитрялся передвигаться по комнате в этой полутьме. Когда он повернулся к ней лицом, она увидела его глаза — белые, как бельма, тусклые в своей слепоте, словно каждый зрачок был выжжен прикосновением раскаленной иглы.
