Редактор поднялся со скамьи со снисходительным видом человека, располагающего негласными сведениями.
– Скажите, Уэстбрук, – спросил Доу, удерживая его за обшлаг, – а вы приняли бы «Пробуждение души», если бы считали, что поступки и слова моих персонажей в тех ситуациях рассказа, о которых мы говорили, не расходятся с действительностью?
– Весьма вероятно, что принял бы, если бы я действительно так считал, – ответил редактор. – Но я уже вам сказал, что думаю иначе.
– А если бы я мог доказать вам, что прав?
– Мне очень жаль, Шек, но боюсь, что у меня больше нет времени продолжать этот спор.
– А я и не собираюсь спорить, – отвечал Доу. – Я хочу доказать вам самой жизнью, что рассуждаю правильно.
– Как же вы можете это сделать? – удивленно спросил Уэстбрук.
– А вот послушайте, – серьезно заговорил автор. – Я придумал способ. Мне важно, чтобы моя теория прозы, правдиво отображающая жизнь, была признана журналами. Я борюсь за это три года и за это время прожил все до последнего доллара, задолжал за два месяца за квартиру.
– А я, выбирая материал для «Минервы», руководствовался теорией, совершенно отличной от вашей, – сказал редактор. – И за это время тираж нашего журнала с девяноста тысяч поднялся…
– До четырехсот тысяч, – перебил Доу, – а его можно было бы поднять до миллиона.
– Вы, кажется, собирались привести какие-то доказательства в пользу вашей излюбленной теории?
– И приведу. Если вы пожертвуете мне полчаса вашего драгоценного времени, я докажу вам, что я прав. Я докажу это с помощью Луизы.
– Вашей жены?! Каким же образом? – воскликнул Уэстбрук.
– Ну, не совсем с ее помощью, а, вернее сказать, на опыте с ней. Вы знаете, сколь любящая жена моя Луиза и как она привязана ко мне. Она считает, что вся наша ходкая литературная продукция – это грубая подделка и только я один умею писать по-настоящему. А с тех пор как я хожу в непризнанных гениях, она стала мне еще более преданным и верным другом.
– Да, поистине ваша жена – изумительная, несравненная подруга жизни, – подтвердил редактор. – Я помню, она когда-то очень дружила с миссис Уэстбрук, они прямо-таки не расставались друг с другом. Нам с вами очень повезло, Шек, что у нас такие жены. Вы должны непременно прийти к нам как-нибудь на днях с миссис Доу; поболтаем, посидим вечерок, соорудим какой-нибудь ужин, как, помните, мы устраивали в прежние времена.
– Хорошо, когда-нибудь, – сказал Доу, – когда я обзаведусь новой сорочкой. А пока что вот какой у меня план. Когда я сегодня собрался уходить после завтрака – если только можно назвать завтраком чай и овсянку, – Луиза сказала мне, что она пойдет к своей тетке на Восемьдесят девятую улицу и вернется домой в три часа. Луиза всегда приходит минута в минуту. Сейчас…
Доу покосился на карман редакторской жилетки.
– Без двадцати семи три, – сказал Уэстбрук, взглянув на часы.
– Только-только успеть… Мы сейчас же идем с вами ко мне. Я пишу записку и оставляю ее на столе, на самом виду, так что Луиза сразу увидит ее, как только войдет. А мы с вами спрячемся в столовой, за портьерами. В этой записке будет написано, что я расстаюсь с ней навсегда, что я нашел родственную душу, которая понимает высокие порывы моей артистической натуры, на что она, Луиза, никогда не была способна. И вот, когда она прочтет это, мы посмотрим, как она будет себя вести и что она скажет.
– Ни за что! – воскликнул редактор, энергично тряся головой. – Это же немыслимая жестокость. Шутить чувствами миссис Доу – нет, я ни за что на это не соглашусь.
– Успокойтесь, – сказал автор. – Мне кажется, что ее интересы дороги мне, во всяком случае, не меньше, чем вам. И я в данном случае забочусь столько же о ней, сколько о себе. Так или иначе, я должен добиться, чтобы мои рассказы печатались. А с Луизой от этого ничего не случится. Она женщина здоровая, трезвая. Сердце у нее работает исправно, как девяностовосьмицентовые часы. И потом, сколько это продлится – минуту… я тут же выйду и объясню ей все. Вы должны согласиться, Уэстбрук. Вы не вправе лишать меня этого шанса.
В конце концов редактор Уэстбрук, хоть и неохотно и, так сказать, наполовину, дал свое согласие. И эту половину следует отнести за счет вивисектора, который, безусловно, скрывается в каждом из нас. Пусть тот, кто никогда не брал в руки скальпель, осмелится подать голос. Все горе в том, что у нас не всегда бывают под рукой кролики и морские свинки.
Оба искусствоиспытателя вышли из сквера и взяли курс на восток, потом повернули на юг и через некоторое время очутились в районе Грэмерси. Маленький парк за высокой чугунной оградой красовался в новом зеленом весеннем наряде, любуясь своим отражением в зеркальной глади бассейна. По ту сторону ограды выстроившиеся прямоугольником потрескавшиеся дома – покинутый приют отошедших в вечность владельцев – жались друг к другу, словно шушукающиеся призраки, вспоминая давние дела исчезнувшей знати. Sic transit gloria urbis[95].
