– Это Каса распространяет гниль, – убежденно продолжает Калла. – А когда его не станет, больше ни один ребенок не будет голодать.
Антон вглядывается в нее. Не может же она не понимать, насколько нереалистичны эти ожидания. Калла Толэйми слишком умна, чтобы ей можно было обманом навязать такие примитивные рассуждения, достаточно толкова, чтобы верить, что королевство способно столь разительно измениться от простой замены одного смертного другим.
Хотя, возможно… возможно, она просто настолько устала, что ее удалось одурачить. Она воспринимает города с таким чувством долга, она по своей воле возложила бремя забот о королевстве на свои плечи. Позволить Августу одним махом стать героем – значит на время отдохнуть от этого нескончаемого и непомерного дозора; спаситель свергнет тирана, справедливость будет восстановлена, ведь единственному жестокому королю придется взять на себя вину за деяния всего королевского рода.
– Ты хочешь остановить Каса, чтобы больше ни одному ребенку не пришлось голодать? – неторопливо уточняет Антон. – Или ты хочешь наказать его за то, что голодать пришлось
Искры гнева вспыхивают в глазах Каллы. Но эти вспышки гаснут так же быстро, как и появляются: Калла наверняка поняла, что это вовсе не безосновательное обвинение, и на ответное презрение Антон не напрашивается.
– А разве не может быть причиной и то и другое? – отвечает Калла. Она засовывает растрепанный шнурок поглубже в ботинок, прежде завязав узел заново, чтобы не споткнуться. – Королевство голодает. Моя цель – спасти Талинь. – Ее губы сжимаются. – Но король Саня и король Эра вынудили меня расти в горе и страданиях, силой присоединили мою деревню к своему королевству, не видя в нас людей. За это они должны поплатиться жизнью. Одного уже нет, пришла очередь другого.
Хлопает дверь на крышу. Снизу слышится детский плач. А в груди Антона трепещет сердце, напуганное неукротимой силой, от которой крепнет голос Каллы Толэйми.
– Ладно, – вдруг говорит Калла, нарушив серьезность их разговора. Ее голос звучит как обычно, в нем проскальзывает насмешка. – Мне надо разыскать Августа. – Она начинает подниматься. – Смотри только не влипни, пока я…
Антон удерживает ее за запястье, останавливает, не давая встать. К этому его побуждает простой неосознанный порыв, но если копнуть глубже, ясно, что в его основе лежит страх: вероятность того, что она может уйти и больше он никогда ее не увидит, совершенно реальна.
– Позже, – негромко предлагает он. – Хотя бы дождись, когда начнется день. Побудь со мной.
Калла соглашается. Антон задается вопросом, не стал ли он первым, кто когда-либо обращался к ней с подобной просьбой, – не то чтобы желающих не находилось, просто принцесса Калла Толэйми никого не подпускала к себе достаточно близко для попытки. Она медленно садится обратно на карниз, на этот раз повернувшись спиной к краю и поставив ноги на прочную, хоть и захламленную крышу.
– Но только пока не начнется день, и не дольше, – предупреждает она. В уголках глаз обозначаются морщинки. Она с ним с прошлой ночи, он не видел, чтобы она поправляла макияж, но темная подводка вокруг глаз ничуть не размазалась, удлиняя уголки и придавая глазам сходство с кошачьими. – Ну и как ты предлагаешь мне скоротать это время?
По всем меркам, день уже начался. Шум, голоса, крик – все, что составляет атмосферу Сань-Эра, поминутно набирает силу, устремляясь к наивысшей точке. Но Антон закрывает глаза и предпочитает отгораживаться от этих звуков, побуждая и Каллу не вслушиваться в них.
– Поцелуй меня, – просит он. – Поцелуй, чтобы каждая жуткая секунда, проведенная здесь, стоила таких мучений.
Каллу не требуется просить дважды. Она прижимается губами к его губам, и остальной Сань-Эр отступает, рассеивается, тонет в реке забвения, что достигается исключительно силой их воли. Антон надеется только, что этого достаточно и что проведенное таким образом время, пока город обведен вокруг пальца с помощью плана, построенного на любви, в итоге принесет успех.
На базарную площадь, находящуюся в колизее Саня, Калла попадает впервые за последние пять лет, и нельзя сказать, чтобы она соскучилась по этому месту. Первым делом ей в нос ударяет вонь рыбы: выпотрошенной, вымоченной в рассоле и разложенной рядами у самого входа. Калла натягивает повыше на нос маску, как только входит, чтобы прикрыть лицо от камер наблюдения, которые в колизее повсюду, и уберечь ноздри от едкого запаха.
Ровно полдень. В небе плотные тучи, но базарная площадь прямо-таки омыта светом, так что Калла вынуждена держать глаза слегка прищуренными. Она не привыкла к ничем не заслоненному свету, свободно достигающему земли, благодаря которому она отчетливо видит, куда ступает, а не строит догадки. Странно созерцать собственные ноги вместо того, чтобы прислушиваться к бьющемуся пульсу города, ступать туда, куда подскажет его шум, доверяться городским буграм и впадинам.
