Разгорающийся утренний свет озаряет ведущие к стене немощеные дороги, по которым грузы из Дакии привезут с запозданием. Управлять каждой провинцией назначают одного члена Совета, его власть ограничена территорией конкретной провинции, но тем не менее это существенная власть. Если Алиха будет недоволен тем, что его дочь пострадала во время игр, он не заявит об этом напрямую, но поступление товара из Дакии внезапно станет немного затягиваться, с ним слегка прибавится мороки. Король Каса обязан покарать игрока, которого угораздило вселиться в тело дочери члена Совета, – просто чтобы все уладить. В официальных правилах четко сказано: хочешь совершать перескоки – давай, но так, чтобы не причинять вреда никому из зрителей. И хотя дворец может пренебречь своими же указами, когда речь идет об остальных жителях города, предпочитая, скорее, оплачивать больничные счета, чем переполнять тюремные камеры, такой небрежности нет места, когда дело касается знати.
– У Каса есть проблемы и посерьезнее, если хочешь знать мое мнение.
Без предисловий и вне связи с предыдущим разговором Галипэй, кажется, считывает направление, в котором развиваются мысли Августа:
– Было что-то еще?
– Номера Восемнадцать и Сорок Один прошлой ночью найдены мертвыми в частных владениях, сгоревшими от болезни яису и изображающими сыцанское приветствие. – Речь Августа – безупречное подражание автомату: его слова начисто лишены интонаций или эмоций. – Король Каса утверждает, что причин для беспокойства нет.
– Ты правда говорил с ним об этом?
Август с силой сжимает в руке корону. Зубцы и завитки врезаются в ладонь. Это корона шарлатана. Корона, которая ничего не значит, дает ему достаточно драгоценностей только для того, чтобы беспрепятственно входить во дворец и выходить из него, но ни в коем случае не высказываться о том, что по-настоящему важно.
– Как только Лэйда явилась с этими известиями, я обратился за разрешением просмотреть записи о входящих в Сань-Эр и выходящих из него. Его величество считает, что я делаю из мухи слона.
Приставную лестницу трясет ветер. Протянув свободную руку, Август кладет ее на плечо Галипэя и придерживает его. Солнце выглядывает из-за горизонта, но в нынешние времена в Сань-Эре оно ничем не напоминает изображения в книгах по истории или на живописных свитках, наследии былых эпох. Это просто светящееся пятно, которое перемещается по небу в зависимости от времени дня, но слишком затуманенное тем, что скопилось в атмосфере и не дает различить форму или очертания.
В других районах Талиня, дальше от столицы, солнце светит ярче и небесные просторы больше похожи на голубые. Но жители Сань-Эра ограничены высотой его устремленной вверх стены, и все, что большинство из них способно увидеть, представляет собой довольно унылое зрелище. Совет уже направлял запросы, выясняя, не согласится ли король Каса расширить столицу. Перенести стену таким образом, чтобы присоединить часть земель провинции Эйги к Саню и перераспределить население. Ответом всякий раз становится решительное «нет»: гвардии станет труднее поддерживать порядок, для каждой новой улицы понадобятся камеры и системы наблюдения, придется проводить в новые городские районы воду, канализацию, электричество, а потянут ли они такие расходы?
Дворец такие расходы потянет прекрасно. Но король Каса предпочитает этого не делать.
– Он тебе не верит, – заключает Галипэй.
– А когда он вообще верил? Если он чего-то не видит, значит, этого не происходит.
– Но не может же он отрицать, что все-таки что-то происходит. Речь не просто о потерях во время игр. Ни один игрок не смог бы вот так взять и ускользнуть от наблюдения.
Но в таком случае
Август нахлобучивает корону обратно на голову, Галипэй убирает руку. И Август сразу же ощущает шеей холод ветра.
– Идем, – зовет он, взявшись за лестницу.
Пробудившись после беспокойного сна, Калла назначает встречу Августу. Или скорее вызывает его к себе, требует, чтобы он явился в течение часа, или пусть пеняет на себя. Зачем ему «пенять на себя», она не знает, ей известно только, что Август придет.
Она ждет в закусочной «Магнолия» и курит уже третью сигарету. Стоящая за кассой Илас машет рукой, разгоняя дым, и морщит нос.
– Чего это ты так нервничаешь?
Калла вскидывает глаза на Илас и тушит сигарету.
– А кто сказал, что я нервничаю?
Илас хватается за посудную тряпку. Щурится и смахивает пепел, упавший на стойку.
– Я много лет была твоей фрейлиной. И веришь или нет, я тебя знаю. У тебя всегда были причудливые привычки. – Она толкает локоть Каллы, требуя отодвинуть его, пока она наводит чистоту. – Другие думали, что ты суеверна, как деревенская, но я-то знала, что ты просто странная.
Дверь закусочной открывается, Калла моментально оборачивается на звук, напрягшись всем телом. Ее реакция чрезмерна. В дверях просто худенькая старушка с темно-пурпурными глазами, остановившаяся ввести на турникете свой личный номер.
