— По его словам, в рай, — рассмеялся Джеральд.
Гудрун пожала плечами.
— Je m’en fiche[91] на ваш рай, — сказала она.
— Тем более не мусульманский, — прибавил Джеральд.
Беркин преспокойно вел автомобиль, не подозревая, о чем они беседуют. Сидя сзади, Гудрун испытывала удовольствие от насмешливых комментариев по его поводу.
— Он уверяет, — продолжала она, сопровождая слова иронической гримасой, — что в брачном союзе можно обрести гармонию, вечное равновесие, оставаясь при этом самостоятельными личностями, не сливаясь друг с другом.
— Меня это не вдохновляет, — признался Джеральд.
— В том-то и дело.
— Я верю в любовь, в порыв, когда забываешь обо всем, если на это способен, — сказал Джеральд.
— И я, — отозвалась эхом Гудрун.
— Да и Руперт тоже, хотя он вечно спорит.
— Нет, — возразила Гудрун. — Он не способен забыть о себе ради другого человека. В нем нельзя быть уверенной. Думаю, в этом проблема.
— И в то же время он мечтает о браке! Брак — et puis?[92] — Le paradis![93] — пошутила Гудрун.
Сидя за рулем, Беркин почувствовал, как по спине пробегают мурашки, словно извне шла угроза. Но он только равнодушно передернул плечами. Пошел дождь. Это внесло разнообразие. Беркин остановил автомобиль и вышел, чтобы поднять верх.
Приехав в город, они отвезли Джеральда на вокзал. Гудрун и Уинифред обещали прийти на чай к Беркину, тот ожидал к чаю также и Урсулу. Однако первой неожиданно объявилась Гермиона. Беркина в этот момент не было дома. Она прошла в гостиную, просмотрела его книги, полистала бумаги, поиграла на пианино. Урсула пришла позже. Она была неприятно удивлена, увидев Гермиону, о которой уже стала забывать.
— Никак не ожидала тебя здесь встретить, — сказала она.
— Я была в Эксе… — сообщила Гермиона.
— Лечилась?
— Да.
Женщины окинули друг друга взглядом. Урсула с неприязнью смотрела на удлиненное, мрачное лицо Гермионы. В нем было нечто от глупого самодовольства лошади. «У нее лошадиное лицо, — подумала Урсула. — Она постоянно в шорах». Казалось, Гермиона, как и луна, ограничена в обзоре. Полной картины Гермиона не могла видеть и принимала узкую полоску за объемную панораму. В иррациональном она вообще не ориентировалась. Как и у луны, одна ее половина была потеряна для мира. Вся ее сущность была сосредоточена в голове: Гермиона не смогла бы вдруг сорваться и побежать или двигаться естественно, как рыба в воде или ласка в траве. Она прежде должна
Но Урсула только страдала от такой односторонности. Она чувствовала исходящий от женщины холод и думала, что та относится к ней как к полному ничтожеству. Гермиона постоянно размышляла, пока тупая боль от мыслительного процесса не истощала ее, мертвенной бледностью разливаясь по худому телу; она медленно и мучительно продвигалась к бесплодным умозаключениям, однако могла в присутствии другой женщины — по ее мнению, заурядной, — надеть на себя маску жесткой самоуверенности, как надевала драгоценности, сразу переносящие ее на другой уровень — в высший свет. Гермиона была способна мысленно снизойти до того типа женщин (она называла его эмоциональным), к которому принадлежала Урсула. Бедная Гермиона, у нее не было ничего, кроме болезненной самоуверенности, она являлась ее единственной опорой. На этом она должна была держаться, потому что — один Бог знает почему — ее повсюду преследовало чувство отверженности и ненужности. В интеллектуальной, духовной жизни она находилась среди избранных. Но ей хотелось быть универсальной. Однако цинизм разрушал ее изнутри. В собственные принципы она не верила — они были фальшивыми. Не верила она и во внутреннюю жизнь других, считая ее иллюзией, а не реальностью. Не верила в духовный мир, называя все это притворством. Она еще готова была поверить в богатство, плоть и дьявола — хоть здесь обошлось без фальши. Гермиона, жрица без веры, без убеждений, была напичкана устаревшими понятиями и обречена говорить о таинствах, которые не являлись для нее божественными. Но выхода не существовало. Она была листком на погибающем дереве. Ничего не оставалось, кроме как продолжать бороться за старые, потертые идеи, умирать за прошлые, устаревшие верования, оставаться священной и неизменной жрицей оскверненных таинств. Старые великие истины были подлинными. А она — листик на древнем великом древе знания, хотя древо это теперь обветшало. Однако именно этой старой и последней истине она должна хранить верность, несмотря на свой цинизм и скепсис.
— Я так рада тебя видеть, — сказала она тягучим голосом, словно произносила заклинание. — Смотрю, вы с Рупертом подружились.
— Да, — подтвердила Урсула. — Он всегда где-то поблизости.
Гермиона немного помолчала, прежде чем продолжить разговор. Она прекрасно понимала, что соперница хвастается победой, — это было так вульгарно.
— Вот как? — медленно протянула она, а затем, не теряя самообладания, задала вопрос: — Вы собираетесь пожениться?
