— Нечего. Когда я смотрю на это кресло, на это прекрасное кресло, я думаю об Англии, пусть даже об Англии времен Джейн Остин: ведь тогда англичане еще рождали живые идеи и испытывали при этом чистую радость. А сейчас мы можем только рыться в старье, чтобы найти нечто, дающее впечатление о прежней выразительности. Теперь нет былого производства — есть только пошлая механизация.
— Неправда, — воскликнула Урсула. — Почему нужно всегда хвалить прошлое и ругать настоящее? Что до меня, то я не в восторге от Англии времен Джейн Остин. Если хочешь, общество тогда было весьма материалистичным…
— Оно могло себе это позволить, — возразил Беркин, — будучи способно и на другое, на что мы уже не способны. Мы стали материалистами, потому что ни на что другое не годимся. Как ни старайся, а мы успешны только в производстве механизмов, а уж они — основа материализма.
Урсула погрузилась в угрюмое молчание. Она не следила за его словами. В ее душе зрел новый протест.
— Ненавижу твое прошлое. Меня тошнит от него, — воскликнула она. — Думаю, я ненавижу даже это старое кресло, хотя оно такое красивое. Но это не моя красота. Лучше бы оно сломалось, когда его время прошло, а не осталось укором и поводом для проповедей о прекрасном прошлом. Меня просто выворачивает от прекрасного прошлого.
— Но не так, как меня от проклятого настоящего, — сказал Беркин.
— Так же. Но настоящее я тоже ненавижу — просто не хочу, чтобы прошлое заняло его место. Не хочу это старое кресло.
Было видно, что Беркин не на шутку рассердился. Но потом взглянул на залитое солнцем небо над банями и смягчился. И даже рассмеялся.
— Ладно, — сказал он. — Не будем его покупать. Мне тоже все это надоело. Во всяком случае, нельзя продолжать жить останками былой красоты.
— Нельзя! — воскликнула Урсула. — Не хочу старья.
— Истина в том, что нам вообще не нужны вещи, — сказал Беркин. — Мне отвратительна мысль о собственном доме, мебели и прочем.
Его слова ее несколько озадачили. Потом она сказала:
— Мне тоже. Но надо где-то жить.
— Не где-то — везде, — ответил он. — Будем жить где придется, не оседать в одном месте. Я этого не хочу. Как только обретешь постоянное жилье и обставишь его, хочется бежать куда подальше. Сейчас, когда моя квартира у мельницы полностью отделана, она мне на дух не нужна. Ужасная тирания постоянного места, где каждый предмет мебели заявляет на тебя права.
Они отошли от рынка. Урсула прижалась к его плечу.
— А что же делать? — спросила она. — Должны же мы где-то жить. Мне хочется, чтобы меня окружали красивые вещи. Хочется естественного grandeur, splendour[111].
— Ты никогда не обретешь этого ни в доме, ни в обстановке, ни даже в красивой одежде. Дома, мебель, одежда — все это приметы старого мира, отвратительного человеческого общества. Если у тебя будет дом тюдоровской эпохи и старинная, великолепная мебель, то на тебя будет страшно давить прошлое — ужас! А если для тебя построит великолепный, современный дом сам Пуаре[112], на тебя будет давить что-то другое. Сплошной кошмар! Все собственность, собственность, это она закабаляет и превращает тебя в среднестатистического человека. А нужно быть подобным Родену[113], Микеланджело, оставившим после себя незаконченные работы — куски необработанного камня. Окружение должно быть эскизным, небрежным, неосновательным, чтобы тебя ничто не сдерживало, не ограничивало, не подавляло извне.
Урсула остановилась на улице, размышляя.
— Значит, у нас никогда не будет собственного пристанища, никогда не будет дома? — спросила она.
— Надеюсь, в этом мире не будет, — ответил Беркин.
— Но есть только этот мир, — возразила она.
Он только развел руками.
— Зато не придется обзаводиться собственным хозяйством, — сказал он.
— Но ты только что купил кресло, — упрекнула она его.
— Могу вернуться и сказать продавцу, что не беру его.
Урсула опять задумалась. Затем в ее лице что-то дрогнуло.
— Да, оно нам не нужно. Мне осточертели старые вещи, — сказала она.
— Да и новые тоже, — прибавил Беркин.
И они повернули назад.
Там в мебельном ряду они встретили все ту же молодую пару: беременную женщину и узколицего юношу. Она — белокурая, довольно приземистая, пухленькая; он — среднего роста, хорошо сложен, темные волосы выбиваются из-под кепки и падают на лоб, отчужденно взирает на все, как обреченный человек.
— Давай подарим кресло им, — предложила Урсула. — Видишь, они вьют гнездо.
— Тут я им не помощник, — заявил раздраженно Беркин, явно больше симпатизирующий отчужденному, застенчивому юноше, чем деятельной продолжательнице рода.
— Но именно это им надо — ничего больше, — настаивала Урсула.
— Прекрасно, — сказал Беркин. — Вот и займись этим. А я посмотрю.
Немного волнуясь, Урсула подошла к молодой паре, которая обсуждала достоинства железного умывальника, — впрочем, говорила женщина, а молодой мужчина смотрел затравленно, как заключенный, на уродливую вещь.
— Мы купили кресло, — сказала Урсула, — но оно нам не нужно. Хотите его? Мы будем рады, если вы возьмете.
Молодые люди удивленно взглянули на нее, не веря, что обращаются именно к ним.
